Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский
Хемингуэй говорил про каторгу Достоевского: «Писатель закаляется в несправедливости, как закаляется меч» («Зеленые холмы Африки»).
Хемингуэй видел много несправедливости и был хорошо закален.
Знает Хемингуэй и Льва Толстого, но частично.
В той же книге он пишет: «Было жарко карабкаться по песчаному склону ущелья, и я был счастлив, когда лег на спину в тени деревьев и принялся за „Севастопольские рассказы“ Толстого».
Что получает писатель от писателя?
Не образцы: так называемая теория заимствования создана людьми, для которых горы книг заслонили дороги мира.
Хемингуэй горы и море видал; он учится у других писателей методам исследования.
Толстой его научил многому.
Учился он и у Тургенева, у Манна, Стендаля.
У меня все еще была севастопольская книжка Толстого, и в том же томе я читал повесть, которая называется «Казаки» и которая была превосходна. В ней была летняя жара, комары, чувство леса в различную пору года, и эта река, через которую верхами переправлялись татары, и я жил в этой России опять.
Я думал, насколько реальна для меня Россия времен нашей Гражданской войны, так же реальна, как любое другое место, как Мичиган, или прерии к северу от города, или лес вокруг фермы Эванса, – я знал, что жил там благодаря Тургеневу, так же, как я бывал в семье Будденброков, как лазал в окно в «Красном и черном»…
Чему же научился Хемингуэй у Толстого и у всей русской литературы?
Он не научился забывать себя.
Тяжело ходить, если к ноге твоей приковано ядро. Если даже разобьешь цепь, то в походке останется манера подтягивать ногу, чертя длинные полосы по дорожной пыли.
Надо жить для себя, но нельзя все время думать о себе.
Хемингуэй – пленник жизни и пленник самого себя. Для того чтобы получить иллюзию свободы и уйти от пепла ощущений, от пожарища жизни, он уходит в море, в горы, в зеленые холмы Африки.
Эти места кажутся живыми, потому что они очень удалены.
Но ведь можно жить иначе, даже в путешествии.
Толстой в одном наброске (не опубликованном при его жизни), описывая переход через Альпы, объясняет, для чего он взял с собой мальчика в дорогу.
Он взял с собой слабого для того, чтобы не думать о себе. Объясняет он это, как мы уже видели, так:
Я убежден, что в человека вложена бесконечная не только моральная, но даже физическая бесконечная сила, но вместе с тем на эту силу положен ужасный тормоз – любовь к себе, или скорее память о себе, которая производит бессилие. Но как только человек вырвется из этого тормоза, он получает всемогущество. Хотелось бы мне сказать, что лучшее средство вырваться есть любовь к другим, но к несчастью это было бы несправедливо. Всемогущество есть бессознательность, бессилие – память о себе. Спасаться от этой памяти о себе можно посредством любви к другим, посредством сна, пьянства, труда и т. д., но вся жизнь людей проходит в искании этого забвения. – Отчего происходит сила ясновидящих, лунатиков, горячечных или людей, находящихся под влиянием страсти? Матерей, людей и животных, защищающих своих детей? Отчего вы не в состоянии произнести правильно слова, ежели вы только будете думать о том, как бы его произнести правильно? Отчего самое ужасное наказание, которое выдумали люди, есть – вечное заточение?[461]
Забыть себя, в любви жить не с собою, а с любимой, на войне жить не страхом за себя, а мыслью о сражении и сказать в поэзии, как Маяковский:
Умри, мой стих,
умри, как рядовой,
как безымянные
на штурмах мерли наши! —
это означает – стать свободным.
Свободен Эйзенштейн в «Броненосце „Потемкине“», потому что он рассказывал не про себя и не для себя и поэтому был тогда виртуозен, изобретателен, свободен, понятен и мог изменять жизнь, обнажая ее противоречия и показывая ее сущность.
Борьба за будущность человечества освобождает.
Титан Прометей остался свободным, когда гнев богов приковал его к кавказской скале; трагедия Эсхила написана про свободу. Не думай о себе – и станешь свободным. У тебя появится новое качество, которое многих удивит, – оптимизм.
Кошка под дождем и американка в отеле не свободны; они сидят в прозрачной клетке, отъединяющей их от мира.
Хаджи-Мурат погибает свободным: его смерть не похожа на гибель Гарри Моргана. Он бежит не для того, чтобы спасти своего сына и свою семью.
Истинная причина подвига часто непонятна для самого героя произведения, но в сцеплении частей композиции произведения она понятна читателю.
Хаджи-Мурат вернулся в горы, чтобы оказаться со своими, потому что понял жизнь, рассказывая, узнал, что судьба народа важнее для него, чем ненависть к Шамилю.
Хаджи-Мурат сражается, вспоминая о песне и смутно представляя, что он делает что-то достойное.
Он сопротивляется до конца, забыв себя.
Герои Хемингуэя не могут забыть себя, и солнце им враждебно.
Путь социалистического реализма не выдуман и не сейчас возник, он – путь для человечества; он неизбежен; он двигается вперед, осознавая себя.
О казачестве и о крестьянстве
Толстой видел в России крестьян и дворян, почти не замечая рабочих и разночинцев. Основной причиной неустройства жизни крестьянства он считал безземелье.
Если бы было много земли, принадлежащей крестьянским патриархальным семействам, крестьянство могло бы существовать счастливо. Мы не скажем – развиваться; крестьянство еще рассматривалось Толстым как нечто не расчлененное и не изменяющееся.
В «Войне и мире» Толстой писал, что Наполеон потому проиграл войну, что Влас и Карп не подвезли сена французским обозам… Влас и Карп, таким образом, могли сами по себе победить Наполеона. Деятельность Кутузова – деятельность кажущаяся, само крестьянство достигает успехов.
Идеальным крестьянством для Толстого было казачество, как крестьянство без помещика.
Дворянин Оленин с завистью рассматривает жизнь гребенских казаков, как недостижимый идеал.
Понимая, что история делается трудящимися, теми, кто добывает хлеб и пушнину, Толстой в то же время считал, что крестьянство – это все трудящиеся, иных нет и не должно быть.
Поэтому 2 апреля 1870 года Толстой записал в дневнике:
Вся история России сделана казаками. Недаром нас зовут европ[ейцы] казаками. Народ казаками желает быть. Голицын при Софии ходил в Крым, острамился, а от Палея просили пардона крымцы, и Азов взяли 4000 казаков и удержали, – тот Азов, к[оторый] с таким трудом взял Петр и потерял[462].
Можно даже прибавить, пользуясь материалами, неизвестными еще Л. Толстому, что петровские галеасы, галерный флот и брандеры, построенные с большими усилиями под Воронежем, не сыграли роли во взятии города.
Эскадра, разделенная на отряды, шла под парусами, помогая ходу веслами, по Дону, мимо городков, монастырей.
Вышла в степь, прошла мимо казачьих городков – Решетов, Вешки.
Петр взял девять галер и сорок казачьих лодок, присоединившихся к нему в пути, и остановился в рукаве Малая Кутерьма – «для осмотрения мелей» и для разведки противника.
Петр ждал, что у турок на рейде ниже Азова стоят два корабля.
Турецкий флот после осмотрения показался Петру грозным.
Утром 21 мая 1696 года Петр приехал к Гордону и объяснил ему свое несколько изумительное возвращение тем, что на взморье стоят не два турецких корабля, а 20 галер и кораблей, а также большое число легких судов.
Но в отсутствие Петра, 20 мая, казаки, оставшиеся после ухода галер в устьях Тихого Дона на своих ладьях, напали, под предводительством атамана Фрола Минаева, на турецкий флот, сожгли двадцать четыре судна, а остальные рассеялись по морю, шесть судов протоками прорвались к Азову.
Сам Азов также был взят казаками. Взяли они крепость самовольно. Было донесено Петру, что казаки «с себя пеню (вину), что пошли на вал
