Братья Строгановы: чувства и разум - Адель Ивановна Алексеева
…Самым лучшим временем в римских каникулах, разумеется, были вечерние часы. Сверху пламенели в закате апельсины, напоминавшие солнце и дававшие графу уверенность, подталкивавшие к увлекательным рассказам и сказкам для Марии.
Однажды вечером она постучала в его номер и объявила:
– Buona sera, добрый вечер, мой повелитель! Я пришла, чтобы выслушать очередную сказку из вашей жизни. Чем кончилась встреча Петра Алексеевича с каким-то вашим предком?
– Это было в Нижнем Новгороде. Царь уже дал титул Демидовым и Строгановым, назвав их «именитые люди». Как звали нижегородского голову? Кажется, Акинфий. Он был недурен собою, как все Строгановы, воспитан и умел грамотно составлять слова. Царь сразу это оценил, похвалил. Однако потом вгляделся в лик Акинфия и тут же в икону апостола Павла, обнаружил немалое сходство. Еще раз приблизился к окну, и, как бы обнаружив подлог, обман, Пётр осердился, да не на шутку. «Какой же у тебя мазилка, однако, сей иконописец, вижу я, не святой образ пишет, а тебя самого, своего хозяина и господина?! Льстецами окружил себя? Ишь ты! Красавчик, глаз не отвести, не страдалец. Эээ, брат, не дело!» Он оглядывает гостя.
А на иконе строгановского письма не только лики святых, но и природа, что было нехарактерно для того времени. Строгановский стиль в иконописи – отдельная тема, мы его здесь не касаемся.
Мария осталась довольна сказкой-присказкой графа, вскочила и устроилась рядом на просторной софе. С тех пор и пошли вечерние посиделки и графские истории из знатного его рода. Нередко царская дочь являлась с сим сладостным обращением: «Я готова, мой повелитель!» – и Григорий Александрович, можно сказать, превращался в Шахерезаду.
С особым блеском, красивостью, выдумкой передавал любимой женщине другую сказку. Вроде все секрет, но не тайна.
…Над верандой графских апартаментов раздалось пение некоей птички, развеселое, надо сказать, пение. Услыхав его, Григорий вскочил и покрошил что-то на перила:
– Мария, Мария, я не сочиняю, но там, в густом уральском лесу, мой дедушка Григорий Александрович слышал точно такое же пение. Мало того, маленькая птичка взглянула на него и перелетела через несколько берез, присела, снова повернула голову в его сторону и опять зачирикала. Она как бы указывала путь, а он следовал за ней. Чирик-чик-чик, фить-фить-фить… Не быстро, не скоро, но провела эта сметливая пташка через немалого размера расстояние к избушке на курьих ножках, впрочем не вполне курьих. И тут он услыхал другую музыку, а она, словно бы прислушиваясь к тем звукам, скакала и опустилась на тропку, ведущую неведомо куда… Он шел, как будто ведомый внешнею силой. Это было похоже на звуки органа, однако… он все же догадался – это была фисгармония. Что ты думаешь? Он собрался с духом.
– Боже, да ты, должно быть, все это сочиняешь, дорогой! Такого не бывает, – негромко промолвила Мария.
– Это сказка, милая Мария, но и быль. И этого еще мало. Подходя к избушке, он увидал на дорожке перстенек! Большой серебряный перстень с зеленым то ли лазуритом, то ли малахитом в середине.
– И твой дед решил открыть дверцу в ту избушку? Я бы никогда не решилась. Григорий! Ты мой истинный повелитель! Говори же, что это было такое?
Не будем пересказывать беседу юноши со странным старцем. Напомним лишь, что через некоторое время другой проситель из тех мест пришел просить.
Кому-то из бедных выпало еще увидеть на реке рядом с избушкой мельницу, якобы построенную на деньги этого загадочного хозяина избушки. Мало того, обедневший помещик просил помощи, и она ему была оказана – появился у него новый дом взамен сгоревшего. Такие чудеса происходили в том лесу. Потом появились сведения, что это человек не простой, а член масонской ложи, которая называлась «Вольные каменщики».
Мария не любила затянутых историй и настояла:
– Довольно! Что за чудеса! Такого и в сказках не бывает.
Пришлось «повелителю» признаться: случай вывел его деда на одного из братьев Лопухиных, которые были членами масонской ложи и творили такие «чудеса» нарочно, чтобы распространить роль масонов и разнести молву о добрых делах его членов по различным окрестностям… Ведь известно, что каждый человек «сын своих дел», как писал когда-то давно Сервантес.
Еще одна сказка для Марии
Рим, Италия – теплое, солнечное место, но и там, бывает, в мае выпадает снег, пинии напоминают столы, покрытые белой скатертью. Темно-зеленые апельсиновые деревья становятся белыми, но фрукты, похожие на маленькие солнца, кажутся еще более яркими – золото, да и только!
К вечеру, как обычно, постучалась Мария и промолвила низким голосом:
– Мой повелитель, я готова слушать дозволенные твои речи и любоваться зимним Римом!
Григорий, глядя на заснеженные окрестности, перенесся мысленно к Уралу, Усолью, где расположена была строгановская контора.
– Но мы же сегодня намеревались вновь поклониться великому Рафаэлю? И тебе не надоели мои сказки? – спросил Григорий.
Она взглянула на него с теплотой и укоризной.
– Я верю твоим пересказкам, они словно из твоей жизни. – Мария коснулась его плеча. Он быстро обхватил ее руки и осторожно, бережно, с нежностью стал целовать.
– Тихо, тихо, синьор, не отвлекайтесь от намеченного, – и присела на кресло.
– Хорошо, но сегодня будет необычная рассказка. Этот снег навевает мне воспоминания. Так вот. Однажды мой дед с батюшкой отправился к северу, по ровной, печальной тундре, где не видно ни одного деревца, даже тени от него. В свой просторный, утепленный чум пригласил их хозяин белых оленей. Гости сидели, тихо переговаривались, ждали, когда появится стадо оленей. Время шло, они пили какой-то довольно крепкий чай, то есть кипяток. Деду было лет пятнадцать. Небо над тундрой белесое, скучное, зато землю уже покрыл снег. Было тихо. И вдруг дед услышал, как все затрепетало, задвигалось, заиграло. Что бы ты думала, моя принцесса, милая Мэри? Что за стук, откуда? Он выглянул, приподняв шкуру чума, и что же? Чум окружили не пять, не десять, а сотни оленей! Они шли все вокруг чума, как будто водили хоровод. Одни олени, и только белые. Голову они держали гордо, откинув к спине чудо природы – покрытые серой шерстью рога. Все двигались, перемещались, олени почему-то не могли стоять спокойно, их рога словно ждали сражения,
