Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Я с детства был читателем «Советского спорта» – и, пожалуй, предпочитал его всем другим изданиям. Но перспектива работать там меня не привлекала: все мои знания о спорте почерпнуты были из этой газеты – что я мог добавить к ним от себя?

В августе с Мишей Ардовым и Максимом Шостаковичем на машине редкой тогда у нас иномарки (названия таких машин я всегда сразу забываю) мы поехали в Коктебель, без путевок. И прожили на курорте пять или шесть дней, прогуляв все имевшиеся у нас деньги с московскими девушками.

Этих дней мне хватило на знакомство с Аликом Марьямовым, которого Миша знал по Москве.

Рекомендуя мне будущего друга, Мишулик сказал, что Марьямов любит пиво – пиво он любит и шестьдесят лет спустя, хотя сахар в крови мог бы стать препятствием этой любви.

Марьямов вместе с блистательным фотографом Валерием Шустовым – оба, что важно для развития сюжета, служили в АПН – совершал поездку по всей Украине, заканчивая ее в Коктебеле репортажем о винсовхозе.

Из этой многодневной поездки Марьямов привез очерк о знаменитом в будущем тренере, а тогда игроке под названием «Внимание, Лобановский». Уже упомянутый мной «Советский спорт» откликнулся на публикацию репликой «Внимание, пустословие», что не стало помехой успеху очерка и в мире большого спорта (герою материал о себе очень понравился), и внутри АПН, и вне агентства: все областные газеты страны его перепечатали – и это, конечно, меня впечатлило.

За вечерним вином, приносимым корреспондентами АПН из винсовхоза «Коктебель», мы с Марьямовым вели бесконечные разговоры – и о спорте, в частности: моих газетных знаний для благоприятного о себе впечатления, по-видимому, хватило.

И Марьямов уверил меня, что место мое у них, в АПН.

Тем не менее на преддипломную практику я попал все-таки в «Советский спорт» – и без посредничества Семичева, о котором, откровенно говоря, после знакомства с Марьямовым успел позабыть.

На четвертом курсе предметы даже для меня были легкими. К тому же после двоек в первом семестре школы-студии почти по всем общеобразовательным дисциплинам (пятерку я получил только по истории партии, чем удивил Ефремова, спросившего: «Кроме партийной истории ничего тебя не интересует?») я постепенно научился заморачивать голову экзаменаторам артистической манерой ответов, отвлекающей от смысла вопросов, – а в университете смог манеру эту усовершенствовать – и выдержал сессию на отлично.

Меня как отличника поощрили повышенной стипендией – и еще я выговорил себе свободное посещение лекций; исправно посещал лишь занятия на военной кафедре.

В итоге я настолько оторвался от учебной реальности, что и не слышал о существовании специальных семинаров – иначе говоря, о занятиях по профильной дисциплине.

Поскольку был в случившемся и прокол учебной части, меня не очень ругали, а дали совет обратиться к педагогу-женщине по фамилии Бойко – она вела семинар очерка, – а до учебной части дошел слух, что Бойко хвалила меня за летнюю практику.

Спецсеминар Бойко начинался в сентябре, а я к ней обратился на исходе февраля – и ничего удивительного, что мне она решительно отказала.

Потом выяснилось, что меня бы взяли, назовись я педагогу, но я-то считал, что некоторые успехи в футболе делают меня факультетской знаменитостью и все преподаватели знают меня в лицо. А вот Бойко и не знала – рассказывала: «Подошел ко мне парень с глупой улыбкой…»

Единственная вакансия оставалась в семинаре спортивной прессы, куда пока никто не записался и который вел редактор «Советского спорта» Владимир Андреевич Новоскольцев – зять известного партийного идеолога, секретаря ЦК Поспелова.

Новоскольцев сказал, что ради одного студента он приезжать на Моховую не будет, пусть уж студент приезжает к нему в редакцию – на улицу Архипова, неподалеку от синагоги.

В редакции главному редактору было не до меня – и он отправил меня в отдел массовых видов спорта, там, кстати, и Толя Семичев работал, отвечал за легкую атлетику. Мне же поручили бокс – почему через некоторое время знаменитый некогда Анатолий Булаков и хотел, чтобы написал о нем я.

Это я к тому, что работа в спортивной газете вовсе не обрекала на пугавшее меня бесславие.

Естественно, и до меня бокс в редакции не оставался бесхозным: был референт – специалист, отвечающий за определенный вид спорта, но сотрудника, освещавшего бокс, перевели в секретариат газеты заместителем ответственного секретаря – и он не возражал из-за своей занятости, чтобы о менее значимых соревнованиях информировал читателей практикант.

Посланный редакцией на командное первенство по боксу в хорошо знакомый мне дворец спорта «Крылья Советов» (теперь он принадлежит моему дачному соседу, у которого я изредка гощу), я мало того что совершил обычную ошибку начинающих, рассказывая о рядовом соревновании как об олимпийском турнире по крайней мере, но еще и строил свой рассказ на далеких вроде бы от бокса ассоциациях, выдававших слабое знание предмета, если бы не отвлекал читательское внимание странной для спортивной газеты лексикой.

В некотором смысле своей цели я добился – и если некоторым моим сокурсникам, от бокса далеким, язык моих заметок показался занятным, то у тех боксеров, кто спортивную газету читал, он вызывал гневное недоумение.

Когда под маркой корреспондента-специалиста я заглянул зачем-то в Федерацию бокса, один из ее руководителей (позднее узнал, боксерами нелюбимый – они даже неприлично переиначивали его фамилию Зыбалов) встретил меня с веселым изумлением – и не преминул спросить, давно ли пишу, то есть хотел понять, как вообще попал я в газету.

Но никаких нареканий ни со стороны начальства газетного, ни замечаний иронических от опытных сотрудников я не услышал – и не потому ли, что был в этой редакции прецедент Токарева?

Признанного и внутри редакции, и читателями лучшим пером выходившей двух с половиной миллионным тиражом газеты Станислава Токарева – притом что не писал он ни про футбол, ни про хоккей – я, многолетний читатель «Советского спорта», ощущал своим эстетическим прикрытием.

Правда, Токарев (что подтверждали и репортажи Станислава с многодневных велосипедных гонок) мог в своей манере писать обо всех видах спорта, но выбирал себе дисциплины, где стиль его бывал наиболее уместен, – и талантливее всего изображал он женскую гимнастику.

В моем же распоряжении был бокс, к тому же дара переимчивости я лишен, и это вряд ли грозило мне стать эпигоном – он воодушевлял меня наибольшей среди спортивных журналистов свободой от газетных штампов, которых я – и ничего еще не умея – страшился.

В тот год, когда проходил я практику, Станислав в «Советском спорте» не служил. Не знаю точно,