Бессмысленная радость бытия - Евгений Львович Шварц
Приеду с товаром.
Есть ряд идей, более или менее гениальных, которые мечтаю осуществить совместно. Вы на меня, очевидно, сердитесь, потому что на письмо мое не ответили. Напрасно. Если бы я имел талант подробно описывать свои дела, со всеми сложностями, и то великолепное состояние духа, когда всякое действие кажется невозможным, как подвиг, — вы бы не обижались на меня.
Напишите, как дела, как мне ехать, что Вы советуете взять с собой. Почему Жуковский[183], который обещал подробно написать о своем путешествии к Вам, — не делится со мной и молчит? Это Ваше зловредное влияние?
Боюсь, что, прочитав мое грустное письмо, Вы подумаете с ужасом, что на Вашу голову свалится инвалид с семьей. На самом же деле приедет к Вам человек, полный сил и планов, правда, худой и нервный, но зато легкий и уживчивый.
Я выеду, очевидно, в марте. Напишите. Комнату Вы дадите мне? Ждете Вы меня или не верите, что я стронусь с места. Верьте мне, пожалуйста, я только этой верой и утешаюсь. Даже все трудности посадки на поезд не пугают меня.
Екатерина Ивановна целует Вас и всю семью. Я тоже.
Ваш Евг. Шварц.
Болдрам им. Горького выехал в Ленинград 1-го февраля. Телеграммы о прибытии пока нет.
11
(Начало января 1944. Сталинабад)
Дорогой Николай Павлович!
Из наших телеграмм Вы знаете уже, что все награждения и почетные звания получены[184]. По непонятным причинам в газетах опубликованы только грамоты. Звания обещают обнародовать дня через два-три. Но подписанный Указ о званиях передан в театр. В афишах Вы и все награжденные[185] именуются уже по-новому. Карточки всем обменены.
Так что Указ вошел в силу, примите поздравления. На днях в театре состоится общее собрание, на котором будет присутствовать Гафуров[186] (сейчас он в командировке). С неделю назад в театре был митинг по поводу награждения ряда работников ЦК и Совнаркома орденами.
Я сочинил два письма. Одно Протопопову и Курбанову[187], другое Гафурову, где работники театра поздравляли их с орденом Ленина. (...)
Гафуров сказал: «Говорят, у Вас в театре есть обиженные. Ничего. Я буду у Вас на общем собрании и все объясню. Эти звания и грамоты — еще не последние. Будет добавка».
Вот видите — театру предстоят еще радости[188].
19 января назначена премьера «Кота»[189]. Я смотрел прогон. Буду смотреть еще. Как будто все будет благополучно. Касаткин[190] работает прелестно. Все оформление сделается вовремя, почти без скандалов.
Костюмы «Подсвечника»[191] тоже шьются тихо, без истерик, и скоро будут готовы.
Вчера я смотрел репетицию «Подсвечника». Это, Николай Павлович, будет замечательный спектакль. Вот увидите. Не знаю, может быть, он испортится, когда перейдет на сцену, но в комнате я глядел и наслаждался. (...) Пьеса кажется поэтической, благородной, романтической — что и требуется. Весь адюльтер отступает куда-то далеко. Что тоже требуется. Словом — я почти уверен, что это спектакль для Москвы. Правда, мне показали только два акта с пропусками, но тем не менее все уже достаточно ясно.
«Нахлебника» и Уайльда[192] еще не видел. Но судя по тому, что оба режиссера требуют комнат для разводок — все движется у них нормально. (...) комнат, как Вам известно, нет. Но есть надежды. Упорно говорят, что дорогие соседи наши — Театр Оперы и Балета — с 25–26 января перестанут играть и уедут в Москву на декаду таджикской литературы[193]. Тогда мы репетируем, где угодно и играем каждый день. (...)
Со сборами пока что благополучно. «Неравный брак»[194], например, в воскресенье утром и вечером и в понедельник сделал три аншлага. Но когда идут сильные дожди, сборы соответственно падают.
С Домом Красной Армии помирились и дали там три спектакля. (...)
Как Вам нравится история с Николаем Волковым[195]. Он возил театральных детей на елку к летчикам и вернулся пьяным. Играл он благополучно, но настроен был агрессивно. На легкое замечание Колесова[196] обиделся. Назвал его пьяницей. Шумел. Словом — мы, собственно говоря, обязаны были по решению, вынесенному известным Вам общим собранием, уволить его из театра. Но — следствие показало, что в публике ничего не заметили. Затем — напился он впервые в жизни.
Заседали мы часа два. Осипов[197] настаивал на исключении. Но мы вынесли ему: 1. Строгий выговор с предупреждением. 2. Постановили известить Вас. 3. Окончательное решение отложили до Вашего ответа[198].
Волков был испуган, расстроен, извинялся, объяснялся. Словом, я надеюсь, что Вы подтвердите строгий выговор с предупреждением.
Радость наших пьяниц была безгранична. Совсем безгранично обрадовались бы они, если бы напился Алексей Волков[199]. Но и Николай доставил им много счастливых минут.
Как видите, замещать Вас летом было проще. Такие столпы шатаются! Настоящие же алкоголики пока что ведут себя осторожно.
Вот как будто и все театральные новости. Дома у Вас все благополучно, все здоровы. (...)
С Бонди[200] мы обсуждаем пьесу при каждой встрече, но писать еще не начали. Начал писать я. Мучительно. Но недавно. С Бонди начнем на днях[201]. (...)
Я телеграфировал Вам, что есть сведения об интересной комедии. Сведения эти я взял из телеграммы, адресованной Вам и подписанной «Герман». Если это Юрий Герман, то кланяйтесь ему и дайте ему мой адрес.
Вот и все новости.
Живем ожиданиями.
Целую Вас
и. о. худрука, завлит Е. Шварц. (...)
12
19 марта (1944)
Дорогой Николай Павлович!
Я боюсь, что основной мой порок, желание, чтобы все было тихо, мирно и уютно, может помешать работе Вашей над постановкой «Дракона»[202]. Возможно, что, стараясь избавить себя от беспокойства, я буду приятно улыбаться тогда, когда следовало бы хмуриться, и вежливо молчать, когда надо было бы ворчать. По непростительной деликатности характера я могу лишить Вас такой прелестной вещи, как столкновение противоположных мнений, из которых, как известно, часто возникает истина. Исходя из всех вышеизложенных опасений, я твердо решил преодолеть порочную свою натуру. С этой целью я от времени до времени буду писать Вам, Николай
