Кукла-близнец - Джанин Бичем
Эти слова Мать произнесла с большим почтением.
– Автоматоны, или автоматы. Её шедевры – заводные куклы, которые могут двигаться.
Заводные куклы. Уна о них слышала: сложные автоматы, похожие на Железного Дровосека из «Волшебника Страны Оз».
– А здесь есть какие-нибудь? – почти шёпотом спросила она. Это звучало даже ещё интереснее, чем карусели.
– О, кто знает, что тут ещё найдётся? Ну, что о них думаешь?
Улыбка Уны была кривой, как выловленная из моря коряга. Она ещё никогда не видела так много кукол одновременно, и в них не было ни одной механической детали. Фарфоровые куклы с маленькими белыми зубками и губами цвета вишнёвой карамели так недовольно на неё смотрели, словно она прервала важный разговор. Куклы-мальчики в костюмах, кудрявые куклы-девочки в выцветших бархатных платьях, лысые куклы-младенцы с мягкими, растянутыми руками и ногами из кожи шевро[3]. Куклы в национальных одеждах, куклы в пожелтевших старинных кружевах. Склонённые головы, пухлые пальчики, немигающие стеклянные глаза.
– Они… очень милые, – сумела проговорить Уна.
– Иногда кажется, будто они умеют ходить и говорить. – Мать коснулась пальцем одной из блестящих щёчек. – Но, боюсь, играть тебе с ними нельзя, милая. Это музейные экспонаты.
– Ой, я до них и дотронуться не решусь.
Уна отвернулась от рядов восковых и фарфоровых лиц. Мать открыла пару ящиков.
– Смотри, что осталось после кукольницы! Настоящие сокровища.
Уна уставилась на ряд стеклянных глаз всех цветов – от светло-голубого до карего и тёмно-коричневого. Рядом с ними кучками лежали образцы волос: каштановые кудри, прямые чёрные волосы, похожие на вороновы перья, платиново-блондинистые. Девочку, которая коллекционировала перья крачек и кости пингвинов, это, конечно, не поразило, но тем не менее у Уны по коже побежали мурашки.
Стеклянные глаза в этой роскошной комнате? Она вежливо кивнула, но ничего не коснулась.
– Какая хорошая девочка, – похвалила её Мать. – А теперь давай разложим вещи в твоей спальне.
Волшебные слова. Уна тут же забыла о куклах – настолько она обрадовалась, что у неё наконец-то снова будет своя комната: кровать с пуховыми подушками и мягчайшим стёганым одеялом, гладкий деревянный стол, настоящий камин и красивый книжный шкаф. В ногах кровати – аккуратно сложенные пушистые полотенца, только и ждавшие, когда она ляжет в глубокую керамическую ванну в ванной комнате чуть дальше по коридору.
В спальне пахло сыростью и холодным пеплом, но Уне было всё равно. В её маленьком домике возле маяка за окном было море и запахи водорослей, солёных луж и спёкшихся на солнце камней, поэтому она тут же почувствовала, что здесь рады ей.
Здесь из окна она видела сад – в том числе уродливую гипсовую статую танцующих фей или гоблинов, Уна не могла точно сказать. Она сморщила нос; статуя ей совсем не понравилась.
Её покойная мама Алиса Вексфорд очень обрадовалась бы, увидев эту зелень после стольких лет, проведённых на маяке, где вокруг одни только камни. Маленькие тропинки, никуда не ведущие, влажный мох, цветы, выглядывающие из-под сорняков, которые росли куда быстрее. Птичьи гнёзда, свитые на тонких ветках деревьев, подальше от хищников. Уна могла в любое время открыть окно и послушать, как они поют, и никакая Настоятельница ей бы не запретила.
И, что лучше всего, она слышала океан. Ни один ребёнок, родившийся и выросший на маяке, не мог вынести долгой разлуки с морем.
Едва открыв окно, Уна почувствовала запах водорослевого бульона – океана, хорошенько размешанного грозой, – и услышала шум и грохот волн, прорезаемый криками чаек.
– Я скучала по тебе, старый зверь, – шепнула она морю.
Мать, стоявшая у двери, с надеждой улыбалась Уне.
– Тебе нравится?
– Очень!
– Я так рада. А теперь к делу: если ты не возражаешь, я как можно скорее запишу тебя в местную школу. Сначала, конечно, мы дадим тебе несколько дней, чтобы обустроиться. Школа здесь хорошая, много новых лиц. Уверена, ты хорошо справишься с уроками.
– А, ну… – ответила Уна, потянув за серую манжету рукава. – Я знаю о фокальных плоскостях и узлах. Но я никогда не училась в настоящей школе. Только в заочной, и ещё нас кое-чему учили в приюте.
Она сомневалась, что в нормальных школах рассказывают о свечной мощности, размерах торговых судов и морских скоростях. Сухопутные школьники точно не едят пирог «Обломки кораблекрушения».
Мать только отмахнулась.
– Это совершенно неважно, Уна, милая. Уверена, ты будешь очень прилежно учиться, а Хью тебе поможет. Математика – его сильная сторона.
– Давай покажем ей погреб, – сказал Отец, привстав на цыпочки. Уна с радостью вспомнила, что хобби Отца – ремонт каруселей.
Погреб оказался больше, чем ожидала Уна. Отец открыл его огромным ключом, висевшим возле двери, и объяснил, что раньше здесь держали дорогое вино. Дверь была железной и запиралась ещё и на засов, что напомнило Уне о маяке.
– Пришлось потратить немало времени, чтобы избавиться от запаха вина, – с горечью сказал Отец. Он постучал по крепкой двери. – Кто-то очень хотел, чтобы не украли ни одной бутылки!
Теперь в погребе стоял приятный для Уны запах опилок и банок с краской, а для освежения воздуха имелся электрический вентилятор. Отец с гордостью показал на карусель.
– Что думаешь?
Если бы Уна была из тех девочек, что любят повизжать, Смиты бы тут же оглохли. Но она лишь шагнула вперёд и погладила руками разноцветную резную поверхность.
Карусель была ярко-алой, с облупившейся золотой краской, потёртыми кожаными сиденьями и прыгающими пони. Эти цвета в наборе красок назывались «Цирковой шатровый красный» и «Золото королевской короны». Витые золотистые столбики, похожие на ячменный сахар, закрепляли лошадок на месте; вокруг блестела дюжина отполированных зеркал.
– Неплохо, а? – Улыбающееся лицо Отца чуть дёрнулось, выдавая его гордость. – Пришлось её полностью разобрать, чтобы доставить сюда. Ты ведь поможешь мне восстановить её во всём великолепии? Это будет твоим особым проектом, раз уж ты замечательно разбираешься с маяками. Готов биться об заклад, ты хорошо обращаешься с машинами, юная Уна.
– Я?
Собственная карусель, которую можно раскрасить и отреставрировать? Маяк всегда красили только в белый цвет, а это – великолепие цветов, музыки, веселья, фантазии.
А потом Отец протянул Уне руку и, вместо того чтобы показать ей механизмы, помог забраться на лошадку и взяться за выцветшие поводья. Он дёрнул рычаг, заиграла дребезжащая цирковая музыка, ожили лампы, осветившие лицо Уны, и лошади начали свой мерный бег по кругу и вверх-вниз.
Уна так широко улыбалась, что даже щёки заболели; она прислонила голову к столбику цвета ячменного сахара, надеясь, что это будет продолжаться вечно. Она никогда не станет «слишком
