Чужой - Арно Штробель
Я уже столько раз видела эти кадры, что они почти примелькались. До такой степени, что среди всего этого ужаса я все-таки незаметно проваливаюсь в сон.
Мне кажется, будто я проспала не больше трех-четырех часов, но, когда открываю глаза, уже почти десять. Телевизор по-прежнему работает. Теперь показывают новые кадры развалин — изнутри огромного вокзального зала.
Несколько минут я не отрываясь смотрю на экран, и только теперь до меня по-настоящему доходит, через что пришлось пройти Эрику.
И внезапно я понимаю, что делать дальше.
Мы не можем просто спрятать голову в песок. Эрик уверен: Габор как минимум знал о теракте, а возможно, и был к нему причастен. Звонок Бернхарда прозвучал почти как признание в соучастии.
Мы не имеем права утаивать это от полиции.
Точнее, я не имею.
Потому что Эрик должен оставаться мертвым. До тех пор, пока мы не окажемся в безопасности.
Через несколько минут я стучу в дверь спальни. Сердце начинает колотиться быстрее, когда в ответ по-прежнему стоит тишина.
Неужели наверху что-то случилось, пока я спала внизу?
Я стучу снова. Сильнее. Громче.
— Я не сплю.
По его хрипловатому голосу ясно, что это не совсем так.
— Прости, что разбудила, но нам нужно обсудить, как быть дальше. Я сварю кофе, хорошо?
Четверть часа спустя мы сидим на кухне, и перед каждым стоит дымящаяся чашка. Телевизор я выключила — кто знает, что эти кадры могут вызвать у Эрика.
Сейчас мне нужны вся его сосредоточенность и все его внимание.
— Мы должны обратиться в полицию.
Он хочет перебить меня, но останавливается, когда я качаю головой.
— Одни мы в этом не разберемся. А если просто сидеть и ждать, это нас погубит. Я не думаю, что Габор станет долго тянуть, прежде чем попытается избавиться от нас. От меня.
Эрик помешивает кофе. Несколько секунд единственный звук в кухне — звон ложечки о стенки чашки.
Если не считать шума двигателя снаружи. Дизель. Машина стоит на холостом ходу. И не уезжает.
Перед внутренним взором уже возникают мужчины в черных очках, фотографирующие дом. Один из них, возможно, выходит из машины и пытается заглянуть в окно сквозь жалюзи…
Все во мне кричит, требуя вскочить и хоть одним глазом посмотреть наружу. Но это была бы самая большая, самая роковая ошибка, какую только можно совершить…
Я едва успеваю додумать эту мысль, как водитель нажимает на газ. Шум мотора слабеет и наконец стихает.
Эрик все еще молчит.
— Я поговорю с полицией. При любых обстоятельствах.
Собственная твердость в голосе удивляет меня саму.
— Но ты очень мне поможешь, если еще раз расскажешь все в подробностях. Все, что вызывает у тебя подозрения насчет Габора и его людей.
Перед звонком в нужное ведомство я делаю себе заметки, чтобы ничего не упустить. Я почти уверена, что разговор будут записывать, значит, должна звучать убедительно. Особенно когда говорю о тревоге за Эрика.
— Мой жених вчера днем был на центральном вокзале Мюнхена, — всхлипываю я, когда меня наконец соединяют с нужным сотрудником. — С тех пор он не выходил на связь, я не могу до него дозвониться, и нигде не могут сказать, что с ним случилось…
Сотрудник пытается меня успокоить, и я позволяю ему это сделать.
Потом продолжаю уже тише, собраннее:
— Вчера все было так странно. Понимаете… мне кажется, Эрик чувствовал, что что-то не так. В последние дни уже было несколько попыток убрать его с дороги. А теперь, оглядываясь назад, я вижу: его фирма может быть связана с терактом. Вчера мне еще звонил один из его коллег. Очень странный звонок. Он меня предупредил.
— Правда? — В голосе сотрудника появляется живой интерес, но и осторожность тоже. Вероятно, ему каждый час звонят по десять человек, и у каждого своя теория заговора. — Вы могли бы приехать к нам и официально изложить свои подозрения?
Этого я и боялась.
— Нет. Извините, но сейчас я не хочу выходить из дома. Я не уверена, что вообще доберусь до вас живой.
— Хорошо. Тогда мы пришлем к вам людей. Сегодня днем, около двух. Пожалуйста, будьте на месте и оставайтесь на связи.
Я называю адрес и кладу трубку.
Три часа до приезда полицейских тянутся, как три дня.
Незадолго до полудня звонит Эла — взволнованная, почти на грани истерики. Спрашивает, не нашелся ли Эрик. Его нет ни в списке выживших, ни в списке погибших.
Мне больно ей лгать, но иначе нельзя, если я хочу сохранить прикрытие Эрика.
— Нет. Никаких вестей, — шепчу я в трубку. — Я уже не знаю, что делать.
— Я приеду к тебе.
— Ни в коем случае.
Это звучит слишком резко, слишком поспешно.
— Пожалуйста, не надо. Я всю ночь глаз не сомкнула, а сейчас выпила снотворное. Может быть, завтра. Надеюсь, к тому времени…
Я не договариваю, но Эла и без того все понимает.
— О боже. Да. Надеюсь.
Я слышу, как она медлит. Хочет сказать что-то еще, но не знает как.
— Ты снова звучишь почти как раньше. Как будто тебе не все равно, что с Эриком. Это так? Ты вспоминаешь?
Эрик сидит напротив. Поднимает глаза, когда замечает, что я на него смотрю. Пытается улыбнуться.
— Нет, — говорю я. — Нисколько. Но я все равно схожу с ума от страха за него. И нет, я сама этого не понимаю.
Мы обещаем сразу сообщить друг другу, если кто-то что-то узнает об Эрике. Потом Эла отключается.
Когда вскоре после двух дня раздается звонок в дверь, мне требуется почти сверхчеловеческое усилие, чтобы пойти открывать.
Двое мужчин, которых я вижу в глазок, вполне могли бы оказаться людьми Габора. Темные брюки, темные куртки.
Лишь когда один из них показывает удостоверение, я отпираю дверь.
Мы устраиваемся в гостиной.
Вообще-то я хотела, чтобы Эрик оставался наверху, пока полицейские не уйдут, но он настоял: должен услышать как можно больше. Поэтому сейчас он сидит в кладовой, а я только надеюсь, что там ничто не заставит его чихнуть.
Я подготовилась. В том числе замазала остатки синяка на лбу консилером. Полиции ни к чему задаваться ненужными вопросами.
Но они и без того почти ничего не спрашивают. Просто дают мне говорить, и я рассказываю все.
О неисправной газовой колонке, которая едва
