Чужой - Арно Штробель
Я пытался поймать такси — безуспешно.
Только тогда мне впервые пришло в голову воспользоваться телефоном. Нелепость. Настолько привыкаешь к этой штуке, что без неё не делаешь и шага. А в тот момент, когда она действительно могла бы пригодиться, попросту забываешь о её существовании.
Телефон всё ещё лежал во внутреннем кармане, но экран был разбит вдребезги. Я просто сунул его обратно. И всё.
А потом вдруг оказался в каком-то заднем дворе. В углу стояла старая, сгнившая деревянная скамья, почти неразличимая в темноте. Я буквально рухнул на неё и закрыл глаза.
Взрыв, крики… Всё повторялось снова и снова.
Когда старик спросил, не нужна ли мне помощь, был уже поздний вечер. Он вызвал мне такси.
Я снова закрываю глаза.
И чувствую: в тёмном углу сознания затаилось нечто, ждущее, когда я наконец облеку его в слова.
Габор.
Неужели он и вправду отправил меня в Мюнхен затем, чтобы я погиб при взрыве?
Сейчас, здесь, на полу прихожей, эта мысль кажется мне совершенно дикой. Если оглянуться назад, весь день вообще выглядит нереальным. Взрыв, обломки, огонь, кричащие люди, кровь повсюду…
И всё же достаточно взглянуть на свои руки и одежду, чтобы понять: я действительно там был.
Но Габор?..
Он отправил меня в Мюнхен лишь потому, что я не отступал и раз за разом требовал включить меня в проект. Он даже предоставил мне лимузин, оплаченный фирмой.
И всё же я невольно задаюсь вопросом, почему машину оформили на моё имя, если все расходы в любом случае покрывает G.E.E. Это странно. Так не делают.
И, помимо этого, остаются ещё и другие странности последних дней.
Нет, это уже не может быть простым совпадением. Столько совпадений не бывает. Я не понимаю смысла происходящего, но каким бы ни был его подлинный фон — Джоанна в этом замешана.
А если ко всему причастны и Джоанна, и Габор, значит, они заодно.
Желудок сводит судорогой. Но сил во мне ещё хватает на то, чтобы подняться и несколькими быстрыми шагами добраться до гостевого туалета.
Когда рвотные спазмы наконец отпускают, я умываю лицо холодной водой.
В гостиной я тяжело опускаюсь на диван. Я больше не могу думать. И не хочу.
Хочется убежать от всего этого. Хотя, даже будь это возможно, я, наверное, всё равно не ушёл бы.
Я смертельно устал. Закрываю глаза, готовый тотчас распахнуть их снова, если передо мной опять вспыхнут эти видения. Но, кроме милосердной темноты, я ощущаю лишь слабый отсвет, проникающий сквозь сомкнутые веки.
Мысль о том, что все двери в доме открыты и Джоанна может войти в гостиную с ножом в руке, я отгоняю.
И вдруг вспоминаю мать. Словно она стоит передо мной и смотрит на меня своей мягкой, тихой улыбкой. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел её по-настоящему сердитой. Даже когда у неё были на то все основания, эта улыбка не сходила с её лица.
Этот образ трогает меня так глубоко, что даже чужая, ледяная пустота внутри отступает.
Как же хорошо — видеть мать так близко.
В последнее время мне всё труднее было вызвать в памяти её лицо. Год от года оно становилось всё более расплывчатым, всё более неуловимым — будто с каждым разом она отдалялась от меня ещё на едва заметный шаг.
Теперь всё иначе.
Я отчётливо вижу лучики морщин у её глаз, зелень радужек и даже маленький шрам на лбу, оставшийся с детства.
Мне хочется обнять её. Нет — чтобы это она обняла меня.
Чтобы утешила, как утешала в детстве всякий раз, когда мне это было нужно.
Появляются новые образы, и я охотно позволяю им увлечь себя.
Сцены из детства. Всё хорошее, что связывало меня с родителями. Совместные поездки по выходным, лыжи зимой, даже походы с палаткой — они ездили со мной лишь потому, что мне этого так хотелось.
Хотя оба терпеть не могли ночевать в неудобной палатке.
Разумеется, не всё всегда было безоблачным. Порой случались и ссоры. Но даже в трудные минуты мы никогда не сердились друг на друга подолгу.
Я открываю глаза и смотрю в потолок.
Моих родителей больше нет. Джоанна — моя семья. Была моей семьёй.
А теперь?
Чужая.
Фирма, Габор, Бернхард… всё моё окружение.
Чужое.
Я выпрямляюсь и замечаю, что на моём теле почти не осталось места, которое не болело бы. Уперев локти в бёдра, опускаю голову и запускаю пальцы в волосы.
Что мне теперь делать?
— Мне нужно с тобой поговорить.
Я вздрагиваю и резко поднимаю голову. Джоанна стоит посреди комнаты. Я даже не заметил, как она вошла.
— О чём?
— Я же сказала: мне нужно с тобой поговорить.
В ней что-то изменилось. Голос звучит иначе — твёрже. Из него исчезли и сдержанность, и вина.
— Не представляю, о чём нам говорить, — нарочито жёстко отвечаю я.
Она подходит ближе.
— Правда? На нас обрушивается одна катастрофа за другой, а ты не понимаешь, о чём мы должны говорить?
— Неправда. Я не понимаю, о чём мне говорить с тобой.
Джоанна опускается в кресло рядом со мной, не сводя с меня глаз.
— Я сидела наверху и пыталась всё это осмыслить. Пожалуйста, включи наконец голову — обычно она у тебя работает прекрасно. Тогда ты должен понять: кто-то хочет убить не только тебя, но и нас обоих.
Я коротко усмехаюсь.
— Пока очевидно только одно: это ты хотела меня убить.
Джоанна подаётся вперёд и упирается ладонями в стол. Теперь её взгляд жёсткий, неподвижный; из него исчезли и неуверенность, и страх, и отчаяние.
— Вот это я и пытаюсь до тебя донести: начни наконец думать. Если бы я действительно хотела тебя убить, Эрик, ты был бы уже мёртв.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 31
Мёртв.
Это слово повисает между нами. Глаза Эрика сужаются, будто от боли, и я понимаю почему. Сегодня смерть шла за ним по пятам. После всего, что он увидел, он, должно быть, держится из последних сил.
Его мир уже не может остаться прежним — таким, каким был ещё утром. Если уж на то пошло, прежним для него теперь не останется ничего.
— Если бы я и правда хотела тебя убить, у меня было бы для этого множество возможностей, Эрик.
Мне хочется коснуться его рук, провести пальцами по ладоням, но, наверное, сейчас это было бы
