Чужой - Арно Штробель
— Ещё какой.
Обрываю без тени сожаления. С каждым словом нарастает мрачное, почти сладкое удовлетворение — будто наконец сорвало предохранительный клапан.
— Это повод. Это корень всего, Джо. Ты помнишь? Нет? Нисколько не удивлён. Тогда напомню. Мой коллега Бернхард стоял здесь, у порога, а ты с воплем вылетела на улицу. В халате на голое тело. Вцепилась в него и принялась умолять: защити, спаси. От меня, Джо. От чужака, который якобы вломился в твой дом.
И ты всерьёз полагаешь, после такого спектакля мне ещё требовалось что-то разносить по фирме? То, что я назвал тебя «не в себе», — не предательство. Отчаянная попытка спасти хоть что-то, чёрт возьми. Всё, что обрушилось на нас за последние дни, началось с твоего поведения. Только с него.
Где-то в глубине сознания шелестит тихий голос: остановись. Ты загоняешь себя. Не встанешь на пути этой волны — она тебя накроет.
— Моё… поведение?
Шёпот. Её шёпот на фоне моего крика — контраст настолько оглушительный, что хочется расколотить что-нибудь голыми руками.
Нарочно. Она делает это нарочно. После всего, что я вынес за эти дни, всё ещё считает себя обиженной. Немыслимо.
Собрав остатки воли, понижаю голос. Сам слышу — получается сквозь зубы, на самом пределе:
— Джо, неужели ты не видишь — именно этого Бартш и добивался? Его подослал Габор. Вбить клин между нами, создать повод от меня избавиться. Неужели не чувствуешь, что он тобой воспользовался? Что нарочно натравил тебя на меня? Ты должна это понимать. Если не поймёшь — я сойду с ума.
— Моё безумное поведение, Эрик?
Повторяет с тем же каменным упрямством. И что-то внутри лопается с почти физическим хрустом.
Всё!
Слово вспыхивает перед глазами, будто выбитое огнём на тёмном фоне. Всё. И я отдаюсь тому, что за ним.
— Да! Именно! Твоё абсолютно безумное поведение! — ору ей в лицо. — Как ещё прикажешь называть то, что ты здесь вытворяешь который день?!
— Это… Ты хоть понимаешь, как это несправедливо, Эрик?
Серьёзно? Она выставляет себя жертвой — посреди этого кошмара?
Голова раскалывается. Хочется выдохнуть из лёгких всю тупиковую, бессмысленную злость — одним долгим криком.
Подставка для зонтов. Рядом, на полу. Два шага, удар ногой — со всей дури. Лязг, скрежет по кафелю, подставка прокатывается через весь коридор и замирает у входной двери.
Иоанна вскрикивает — тихо, коротко. Я разворачиваюсь, хватаю её за предплечья, стискиваю. Глаза распахиваются.
— Больно… Ты делаешь мне больно.
Не слышу. Не хочу слышать. Сжимаю крепче. Всё во мне рвётся заорать ей в лицо, но я делаю ровно противоположное. Голос опускается до шёпота — тихого, ледяного.
— Я пришёл домой ни о чём не подозревая, Иоанна. После отвратительного дня. Мне было скверно, и единственное, чего я хотел, единственное, в чём нуждался до отчаяния, — твои объятия. Твоя близость. Хоть одно тёплое слово.
Вместо этого ты устроила сцену, которую нельзя назвать иначе как безумием. Заявила, что не знаешь меня. Запустила пресс-папье мне в голову. Пыталась вышвырнуть из нашего дома. Заперлась в спальне.
Выставила меня дураком перед Бернхардом, а значит — перед всей фирмой. Ты разрушаешь всё, что было нашей общей жизнью. Может статься, даже пыталась покончить с собой и едва не утащила за собой меня — потому что я в очередной раз кинулся тебя спасать.
Пять дней, Джо. Пять дней я живу в аду. Перестаю узнавать себя. Живу чужой жизнью. И всё это проклятое время оставался рядом. Защищал тебя. Невзирая ни на что.
Секунда тишины.
И меня прорывает.
— А теперь ты встаёшь передо мной и жалуешься на предательство?!
Голос срывается на крик, а руки — сами, помимо воли — начинают трясти её. Сильно. Слишком сильно. Миг осознания — и всё обрывается. Крик, ярость, тряска.
Руки падают.
Ни сил. Ни энергии. Пустота.
Иоанна плачет. Обхватывает себя руками, растирает покрасневшие следы на предплечьях. Не поднимает глаз. Пятится — шаг, другой, — пока спиной не утыкается в стену. Медленно, будто тело перестало слушаться, сползает на пол. Колени к груди. Взгляд — сквозь меня, в пустоту.
Моих рук дело.
На холодном кафеле сидит моя любовь. Сжавшийся комок горя, раздавленный криком, стиснутый грубыми руками, раненный во всех смыслах, какие есть у этого слова.
Ярость ещё тлеет, но до сознания доходит: я перешёл черту. Опускаюсь на корточки, осторожно касаюсь её руки.
— Джо… Прости. Я не хотел.
Резкий рывок — она стряхивает мою ладонь, как обжигающее.
— Я не должен был срываться. Прости. Пожалуйста.
— Нет!
Отползает вбок, цепляясь за стену, поднимается. Несколько шагов прочь.
— Уходи.
Одно слово. Тихое, севшее, окончательное.
Выпрямляюсь.
— Уйти? Хорошо.
Разворачиваюсь. Дверь. Сырой ветер в лицо. За спиной — негромкий щелчок замка. Не хлопнул. Просто выпустил из пальцев. Даже на это нет сил.
Ступеньки. Дорожка. Улица.
Иду. Механически, бездумно, ради самого движения.
Носки ботинок мелькают подо мной, как два бурых жука наперегонки. Лидер сменяется каждую секунду.
Через два квартала опускаюсь на каменную ограду чужого палисадника. Прислушиваюсь к тому, что осталось внутри.
Что я натворил?
Орал на женщину, которую люблю. Говорил чудовищные вещи. Причинил боль — и не только словами.
Полная потеря контроля.
А она, вероятнее всего, больна. И ни в чём не виновата.
Как я мог — именно с ней, из всех людей? Случалось ли прежде хоть что-то подобное?
Никогда.
Вместо того чтобы поддержать её, когда ей хуже некуда, я повёл себя как последний подонок.
Стыдно.
Попрошу прощения. Но сначала — время. Перевести дух, собраться. Подумать о ней, о себе. О том, что творится вокруг. Габор, Бартш, Бернхард.
Будто бреду по полю тлеющих очагов и не знаю, какой тушить первым. И какой вообще в моих силах потушить.
Холодно. Встаю, иду дальше, обхватив себя за плечи. Надо было накинуть куртку.
Через несколько десятков шагов сворачиваю в узкий переулок. Мы живём здесь не первый месяц, а я ни разу сюда не забредал, хотя до дома рукой подать.
Мы почти не интересовались местом, куда переехали. Были слишком поглощены друг другом. Нам хватало нас двоих. Никто третий не требовался — он лишь нарушил бы наш замкнутый мир.
Лишь сейчас замечаю слёзы на щеках. И мне всё равно. Не стираю, не прячу. Пусть видят — здесь меня никто не знает. А если и узнает — какая разница. Может, мы скоро вовсе не
