Магус. Братство - Арно Штробель
Юрген Денгельман — секретарь епископа. Сразу после рукоположения.
Он не позволил себе ни единого лишнего движения. Только позволил благодарности залить лицо — горячей, искренней на вид, почти детской.
— Для меня это было бы великой честью и великой радостью, ваше преосвященство.
Беннинг удовлетворённо кивнул — так кивают люди, убеждённые в собственной проницательности.
— Я рад вашему согласию, Денгельман. Через неделю вы вступите в должность.
Глава 08.
20 сентября 1961 года — Майнц.
Итальянское красное вино было бархатистым и пилось удивительно легко. Кристиан Гампер наполнил бокал в четвёртый раз.
Этот вечер был одним из многих стихийных застолий с Хансом и Йоахимом — двумя его майнцскими сокурсниками. Они сварили пасту, откупорили несколько бутылок и после еды расселись вокруг низкого соснового столика. Три свечи на нём отбрасывали на стены причудливые тени — живые, изломанные существа, которые раз за разом оживали при малейшем колыхании пламени.
В этот вечер между ними вновь разгорелся привычный спор о Библии. Ханс не признавал никаких толкований Священного Писания и настаивал: предания следует понимать исключительно буквально. Эта позиция ещё в лекционном зале не раз доводила аудиторию до гула, однако переубедить его не удавалось никому. Вот и теперь он произносил очередную пламенную речь — неутомимо, с незыблемой убеждённостью.
Кристиан сделал долгий глоток. Он почти не пил — хмель брал своё быстро, и голова уже начинала плыть. Но сейчас ему было безразлично. Он задумчиво следил за тенями, мечущимися над диваном: они дрожали, вытягивались, опадали — и снова рвались куда-то вверх.
Через несколько дней — рукоположение. Ещё один шаг в сторону, противоположную всему, чем он хотел быть.
Дважды во время учёбы он был готов бросить всё. Оба раза Альфред, его «сопровождающий», удерживал его — не уговорами, нет. Он объяснял последствия. Ясно, без лишних слов.
Но, возможно, смерть лучше жизни, которая не более чем дешёвый балаган.
Он поднял бокал и снова отпил.
В последнее время его преследовали детские мечты — яркие, почти осязаемые. Великолепные здания. Мосты над широкими реками. Восемь лет от роду, среди кёльнских руин, среди битого кирпича и запаха гари, он твёрдо знал: когда-нибудь он станет архитектором. Настоящим — таким, что создаёт сооружения, подобные памятникам, построенные на века. Он хотел творить без оглядки, без табу, без чужой воли над головой.
И что же он делал вместо этого?
Скованный уставом братства, он жил жизнью марионетки. И всё отчётливее ощущал: нити, на которых он висит, запутываются — медленно, неотвратимо. Скоро марионетка не сможет сделать ни шагу.
Довести учёбу до конца его вынудили родители. Глубоко верующие, они с гордостью наблюдали, как их упрямый мальчик — тот самый, что в детстве мечтал строить храмы, — готовится принять сан священника. Они не знали ничего об истинных целях братства. Для них это было просто: немецкий элитный интернат, духовное призвание, укрепление позиций немецкого духовенства в лоне католической церкви.
Но если он вдруг исчезнет из привычной жизни — братство может решить, что родители знают слишком много. Эта мысль была для него невыносима. Она держала крепче любых клятв.
— Эй, Кристиан! Скажи хоть что-нибудь.
Он вздрогнул, вырванный из оцепенения. Язык слушался уже с трудом, но Кристиан всё же пустил в ход привычный аргумент — тот, которым неизменно заходил в этом споре.
— А что насчёт Адама и Евы, мой дорогой Ханс? Ты всерьёз веришь, что Бог вылепил человека из комка глины, а потом извлёк ребро — и вот, пожалуйста, явилась наша праматерь Ева, такая падкая до искушений? Ты правда в это веришь?
— Да. Верю.
Кристиан засмеялся и покачал головой. Он прекрасно понимал, что злит Ханса, — и не мог остановиться.
— Тогда ты, наверное, веришь и в то, что курия состоит из одних добросердечных стариков, которым важно исключительно благо человечества. Бедный идиот. Эти элитные попы думают только о собственной выгоде.
— Кристиан! — Йоахим произнёс это с такой назидательной твёрдостью, что тот невольно замолчал. — Немедленно прекрати. То, что ты несёшь, граничит с богохульством. Ты в стельку пьян, и тебе следует держать себя в руках. Подобное поведение недостойно духовного лица.
В знак упрямого вызова Кристиан одним махом допил бокал и с грохотом опустил его на стол.
— Богохульство? С каких это пор правда стала кощунством, мои дорогие будущие господа пасторы? Вы понятия не имеете, что творится в Риме. Я мог бы рассказать такое — глаза на лоб полезут. Но вы же не хотите слышать. Вы предпочитаете, как дети, верить в доброго бородатого Бога-Отца. Вы сознательно закрываете глаза.
Ханс резко отодвинул стул и поднялся.
— Хватит. Я больше не намерен этого слушать. Если церковь так плоха — зачем ты вообще решил стать священником? Если это и есть твоё подлинное мнение, тебе не следует принимать таинство рукоположения. Это будет лучше для тебя. И, наверное, для церкви тоже.
Лицо Кристиана посерьёзнело. Он помолчал, снова взглянул на стену: там, в неровном свете свечей, застыла гротескная тень — сгорбленная фигура, напряжённая, как перед прыжком. Потом он медленно указал на пустой стул.
— Сядь, Ханс. Я расскажу вам кое-что о Римской курии. И о том, что намерены делать такие люди, как я. Люди, принадлежащие к святому братству. Мы уже скоро совершим революцию в католической церкви. Нашим огненным мечом мы наведём порядок в Ватикане и заменим стариков нашими людьми. Мы…
— Нет. — Даже рассудительный Йоахим теперь вскочил — так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад. — Я больше не стану этого слушать, Кристиан. Тайное братство, которое хочет захватить власть в Риме! Какой бред. Проспись.
Оба развернулись и вышли. Дверь захлопнулась.
Кристиан снова уставился на стену. Тень дрогнула. Он взмахнул рукой — и она дёрнулась, будто ожила.
— Они не хотят слушать, — пробормотал он.
Потом опустил голову на столешницу и разрыдался — сначала беззвучно, потом всё сильнее, пока плечи не начали трястись.
Ханс и Йоахим не забыли услышанного. На следующее утро они уже сидели в кабинете майнцского епископа Эрхарда Диттлера. Поначалу секретарь сообщил, что у его преосвященства нет времени. Но когда Ханс негромко произнёс, что кандидат на рукоположение, по всей видимости, состоит в масонской ложе, их провели внутрь без
