После смерти - Дин Кунц

детстве и юности Дуранд имел много дела с трупами, которых Айвор называл «нашими тихими и достойными гостями». Дуранд был заворожён — если не одержим — мёртвыми как минимум с семи лет, когда без четверти двенадцать в ночь на Хэллоуин, оставшись наедине с покойником в холодильной комнате рядом с бальзамировочной в подвале похоронного дома, он услышал, как с ним заговорил восьмидесятипятилетний мужчина, которого тем же вечером ранее убил инсульт.

Бродяга на тротуаре вдруг садится и с недоумением озирает промозглый дождливый день, словно последнее, что он помнит, — как ложился спать в номере четырёхзвёздочного отеля. Калафас мгновенно теряет к нему интерес и снова вливается в поток машин.

Покойный — и, по-видимому, воскресший — Майкл Мейс живёт в городке, меньше других развращённом близостью к мегаполису. Это одно из тех мест, которые называют «спальным пригородом» — термином, призванным обозначить его как скучное, бездушное сонное царство в представлении людей, уверенных, будто вся жизнь, дух и мудрость сосредоточены только в больших городах. На самом деле городок привлекателен, в разумной мере ухожен, с обсаженными деревьями улицами, и, похоже, им управляют люди, у которых хватает мужества защищать свой уклад от тех, кто требует перемен ради самих перемен.

Навигационная система седана приводит Калафаса к адресу в середине квартала, где всё выглядит так, будто сюда обрушился разумный смерч с вполне определёнными намерениями и с катастрофическим результатом. Каким бы красивым ни был дом Мейса прежде, теперь это груда развалин из раскрошенной каменной кладки и обуглившихся рухнувших конструкций, а всё содержимое превращено в лом и золу.

Калафас выходит из машины, запирает её, натягивает капюшон плаща и идёт по дорожке ко входу, хрустя под ногами осколками оконного стекла. Пожар, должно быть, был очень сильным. Всё, что могло гореть, сведено в шлак, который дождь превратил в углеродистую грязь. Металлические трубы наполовину оплавились, став похожими на бородатых змей и другие фантастические существа.

Несмотря на ярость пожара, соседние дома не пострадали. Хотя участки в этом пригороде широкие, то, что огонь не оказал ни малейшего воздействия за пределами границ владения, выглядит странно.

Осторожно ступая, Калафас обходит руины кругом, изучая место с разных точек. Садовая мебель разбросана по заднему патио из плитняка — шесть стульев, два шезлонга, маленькие столики, — металлические каркасы целы, а разбросанные подушки сильно подпалены и в копоти. Бассейн превратился в болото. Когда он, описав полный круг, возвращается к передней дорожке, то понимает: даже с опытной командой судебных раскопщиков он не найдёт здесь того, ради чего приехал больше всего, — фотографии Майкла Мейса.

Склонившись друг к другу, с головами, набитыми соломой

Поскольку Нина, возможно, знает, что он ездит на чёрном Cadillac Escalade, Алим передвигается в белом внедорожнике Lexus, за рулём которого сидит его кореш Куба Франклин. Раньше Куба припарковался в двух кварталах от вонючей хибары Нины, а Алим пошёл к ней пешком.

Теперь, когда Алим вернулся в Lexus и сел рядом с водителем, Куба заезжает на её улицу и ставит машину через дорогу — не вплотную, но так, чтобы дом был на виду и они могли видеть всё, что там может начаться. Двигатель он не глушит, чтобы работала печка, но дворники выключает, чтобы не слишком бросаться в глаза.

— Ты мне всю обивку залил, — говорит Куба.

— Грёбаное погодное приложение сказало — дождя до четырёх не будет. Если я куртку испорчу, надо будет на них в суд подать.

— А меня вот приложение для здоровья заставляет хотеть кого-нибудь отмудохать.

— У тебя есть приложение для здоровья?

— Слишком много данных, братан. Слишком много нудежа. Говорит: жри это. Потом сразу: если это сожрёшь — рак схватишь.

— У тебя есть приложение для здоровья?

— Шлёт мне оповещение: мол, может отслеживать мой менструальный цикл, предсказывать, когда у меня следующая менструация. Они чё, думают, я в трансуху собрался, что ли?

— Ты их сам путаешь, пишешь Cuba через K, как девчонка какая-нибудь. Нахрена вообще таким, как мы, с нашими делами, приложение для здоровья?

— К шестидесяти пяти хочу, чтоб у меня и мозги, и яйца работали как надо.

— К шестидесяти пяти?

— Хочу на пенсии пожить в кайф.

— Тебе сколько, кореш? Двадцать восемь, двадцать девять?

— Двадцать семь.

— Единственный способ, чтоб ты хотя бы до пятидесяти дотянул, — это если Иисус ради тебя чудо устроит.

— Я верю в позитивное мышление.

— Да ну?

— Ага.

— Ну вот подъезжает к нам тачка, набитая «Крипс» или «Бладс», все при стволах, выехали на дело, и тормозят рядом, из ниоткуда.

— Тут слишком глубоко территория «Виг».

— Нигде не слишком глубоко. У них может быть полный автомат, заряженный слагами, с магазином размером с конский хер.

— Ты вечно самый худший расклад берёшь, лишь бы доказать своё.

— Они нас через твоё окно изрешетят. И чем тут поможет твоё позитивное мышление?

— Оно лучше, чем негативное.

— Правда, что ли?

— Ещё как.

— И чем лучше?

— Если о какой-то херне переживаешь, ты её к себе и притягиваешь.

— Это у тебя философия такая?

— Часть философии, ага.

— Тогда я сейчас буду переживать, как бы в это окно не постучалась какая-нибудь красотка и не сделала мне самый сладкий минет в жизни. Надеюсь, долго ждать не придётся.

Куба смеётся.

— Видишь, где ошибка в твоей философии, — говорит Алим.

— Ни хрена. Я смеюсь вопреки себе. Это ещё не значит, что ты Сократ.

— Неважно, сколько ты проживёшь, кореш. Важно, чтобы ты получал, чего хочешь, когда хочешь. Важно, чтобы ты нагибал, а не тебя нагибали. Важно, чтобы никто и никогда не захотел сдохнуть настолько, чтоб тебя не уважить.

Некоторое время они сидят молча, укрытые рёвом ливня, который для Алима — звук и обещание силы, в лад с более тихим, но настойчивым гулом внутри него, с той силой, что позволяет навязывать свою волю насилием и прослыть уличным богом войны.

— И что мисс Нина сделала, когда ты ей объяснил, как теперь будет? — спрашивает Куба.

— А что она сделает, кроме того, что уже сделала? Голову повесила, говорит: «Да, сэр». Она знает, что мне лучше не перечить.

— Но ты ей всё равно не доверяешь.

— Ты хоть раз видел тёлку, которой можно доверять?

— Даже родной матери — и то нет.