Гроб - Арно Штробель
…взгляд Евы скользнул по часам в виде серебряной колонны на комоде напротив дивана.
Она моргнула. Огляделась. Это бесспорно была её гостиная. Без перехода. Мгновенно.
Она покачала головой и прижала кончики средних пальцев к вискам, положив ладони на щёки. Её почти не удивило, что запястья и основания ладоней горят адской болью. Ступни тоже. Бёдра тоже.
Это было иначе, чем в первый раз. Никакого медленного пробуждения, никакого постепенного возвращения из кошмара. Никакого утреннего дивана с пледом. В долю секунды картинка сменилась: чернота гроба — и вот уже серебряные часы, дневной свет. Только что она извивалась лёжа, билась о стенки — а теперь сидит прямо на диване.
Она что, заснула сидя? Дневной сон? Может ли сон так резко оборваться? Был ли это вообще сон? Всё казалось таким реальным. Но с другой стороны — если секунду назад она была на грани удушья, а теперь спокойно дышит в гостиной, разве она не должна хотя бы задыхаться?
Значит, всё-таки сон.
Трусики.
Сердце Евы заколотилось с бешеной скоростью. Она засунула в гробу кусок ткани…
Она посмотрела на себя — на ней были джинсы. Конечно. С чего бы ей среди бела дня сидеть в гостиной в одних трусиках?
Она вскочила, торопливо расстегнула пуговицы, спустила джинсы до бёдер и принялась шарить в поисках лоскута. Ничего. Она рухнула обратно на диван, стянула джинсы — услышала собственный стон, но проигнорировала. Сняла трусики и тщательно осмотрела. Ничего. Перевернула джинсы — проверила изнутри. Тоже ничего. Встала, обшарила диван, пол вокруг.
Никакого лоскута не было.
Значит, всё действительно было лишь сном. Хорошо, что она додумалась до этой идеи с тканью — теперь она это знает. Руки и ноги всё ещё болят непонятно почему, но тест с лоскутом доказал: гроб — это сон. Просто страшный, ужасный сон.
Ева прислушалась к себе, пытаясь понять — облегчение она чувствует или тревогу. Посмотрела на свои руки. Костяшки пальцев сильно покраснели, на тыльной стороне одной ладони проступал синяк. Как такое возможно? Но сейчас она не хотела об этом думать. Она не сошла с ума — нет. Просто видит очень реалистичные сны.
Она встала и пошла на кухню — за холодным компрессом. Открыла дверцу холодильника и едва успела поймать бутылку молока, которая вываливалась наружу.
— Ах!
Короткий выдох вызвал острую боль в губе. Необъяснимую. Ева поставила бутылку обратно и осторожно коснулась пальцами губ. Верхняя губа ощущалась странно — бугристая, неровная, чужая. И прикосновение причиняло боль.
Она захлопнула дверцу и быстро пошла в ванную.
Посмотрела в зеркало.
И вскрикнула — потрясённо, коротко, словно от удара под дых.
Она стояла перед зеркалом, не двигаясь, пока наконец не смогла поднять руку и провести кончиками пальцев по сильно опухшей, покрытой запёкшейся кровью верхней губе.
Рука в гробу рванула ткань — и отлетела назад, ударив по губам. Она помнила боль. Помнила вкус крови. Медный, острый, настоящий.
Можно ли во сне чувствовать боль? Ощущать вкус? Покрасневшие, пульсирующие руки и ноги — ещё можно объяснить: она билась. Но разбитая губа? От удара, который она помнит в мельчайших деталях?
Кончики пальцев всё ещё скользили по губе — снова и снова, словно проверяя реальность увиденного. Она заметила, что пальцы дрожат, и опустила руку.
Что с ней происходит? Неужели она действительно медленно сходит с ума? Что-то, что, возможно, тлело в ней всю жизнь, теперь вырвалось наружу?
Страх накрыл её резко и полностью. Ноги подогнулись — она едва успела опуститься на край ванны.
У неё была травма. Здесь и сейчас. Нанесённая самой себе в якобы кошмаре, в запертом гробу. Значит, всё-таки не сон? Но тогда — где лоскут? Он должен был там оказаться. Или…
Боже. Эта мысль была хуже всего остального: а вдруг она сейчас спит? Вдруг гроб — это реальность, она потеряла сознание и теперь видит сон, будто находится дома, в ванной, на свободе — пока её тело на самом деле лежит в том гробу, заживо погребённое, и умирает?
Мысли закрутились в бешеном вихре. Всё выглядело ложным, ничто не имело смысла, и казалось, нет выхода из этого заколдованного круга.
Или есть?
Ева поднялась — сначала неуверенно, готовясь к тому, что ноги не выдержат. Она стояла шатко, но лучше, чем ожидала.
Доковыляла до гостиной. Взяла телефон. Нажала кнопку быстрого набора.
После нескольких гудков ответила Вибке.
Ева глубоко вдохнула.
— Вибке, я хочу… я… Можешь записать меня на приём к твоему другу? Пожалуйста. Как можно скорее.
Она быстро попрощалась и положила трубку.
ГЛАВА 14.
Он лежал на кровати — неподвижно, устремив невидящий взгляд в потолок.
Мысли его были дисгармоничной симфонией из ярости и ненависти. Диафильм причудливых образов, в котором главным мотивом служили невыразимые мучения — короткие и ослепительные, словно выхваченные вспышками прожекторов из свинцовой черноты, чтобы в следующее мгновение снова погрузиться в ничто и уступить место новому кошмару.
Из едва приоткрытых губ вырывались звуки, которые ни один слушатель не распознал бы как слова. Смысл их открывался только ему — предвестники нового порождения бездонной ненависти.
Не происходило того, что должно было произойти. Никто не делал того, что должен был делать.
Они не поняли. Никто не понял.
Он яростно ударил кулаками по матрасу — так сильно, что тело подпрыгнуло.
Они вообще ничего не поняли. Как же все они глупы. Без мозгов, без разума. А что нужно делать, если какая-то маленькая дрянь упорно отказывается понимать? Нужно заставить это глупое, испорченное создание почувствовать очищающую боль.
Не эти жалкие болячки — нет. Боль, настолько чистую и ясную, что она освобождает разум от всего лишнего и грязного. Настоящую боль, длительную, источник которой находится не только в теле, но и в голове.
Его рот искривился в том, что он сам воспринял как смех.
Никто не знал о его существовании. Никто — кроме неё. Но ей это не помогало: он был умнее и сильнее. Она ничего не могла сделать — лишь беспомощно наблюдать, как он воплощает свой план.
Он горел желанием наконец открыться. Показать всем, кто он на самом деле. Но пока рано — нужно сначала подготовить почву. А это оказалось куда большѐй работой, чем он рассчитывал. Потому что они такие тупые.
Но он не сдастся. Он только начал.
Эти идиоты смотрят на него — и всё равно не видят. Но недолго им осталось. Скоро поймут.
