Московская вендетта - Александр Сергеевич Долгирев
– Понимаете, голубчик, птичка на хвосте принесла, что пуля странная в спине у вашего кладбищенского оказалась. Пуля такая у меня уже светилась, вот и хочу проверить, совпадение ли это.
– А-а… Ну это как пожелаете, Виктор Палыч. Вы только мне потом скажите, если найдете чего.
– Всенепременно, друг мой, всенепременно.
* * *
Стрельников оставил Дмитрия копаться в немногих вещах Ермакова, а сам вышел в коридор. С кухни раздавался негромкий разговор. Виктор Павлович понимал, что в разгар рабочего дня в коммуналке могло никого не оказаться, поэтому сразу обратился к управдому, к счастью застав того на рабочем месте. Управдом, разумеется, поворчал, но спорить с муровскими удостоверениями не стал.
В коммуналке все же оказалась пожилая женщина, возившаяся на кухне и, казалось, только обрадовавшаяся приходу нежданных гостей. Стрельникову с Белкиным насилу удалось отвертеться от предложенного ею чая, а вот управдом не без удовольствия поддался чайному соблазну.
Теперь, выйдя из комнаты мертвеца, Виктор Павлович втянул носом воздух с кухни и учуял запах выпечки. Тут же захотелось не просто взять, а именно стащить горячий пирожок, «пока мама не видит», прямо как в детстве.
Стрельников стер с лица мечтательную улыбку и тряхнул головой – детство ушло уже очень давно. Он прошел на кухню и прервал беседовавших:
– Алевтина Захаровна, а давно Ермаков появлялся в своей комнате в последний раз?
– Филипок здесь не просто появлялся, товарищ милиционер, он здесь жил постоянно. Но вы, я вижу, тоже заметили, что что-то с его комнаткой неладно.
Виктор Павлович улыбнулся не только из вежливости, но и от того, что вспомнил старую, еще дореволюционную присказку о том, что дворовые бабушки – лучшие друзья городовых. Алевтина Захаровна между тем предприняла еще одну попытку напоить гостя чаем и накормить пирожками:
– Что же вы все на ногах, товарищ милиционер? Садитесь, я вам расскажу, что странного с Филипком и его комнатой было.
Стрельников понял, что сопротивление бесполезно, и отдался опеке этой изнывающей от скуки женщины. Чай был как чай, пирожки были с картошкой. Через несколько минут Виктор Павлович вернулся к своему вопросу:
– Так что же не так с его комнатой?
– Чистенько там очень, товарищ милиционер. Причем не от того, что Филипок таким уж чистюлей был. Просто у него одна дорожка была: дверь – кровать. И все. В комнате все стоит так, как было поставлено несколько лет назад. Филипок не сидел на стуле, не менял лампочку, не чинил скрипучий пол, мне кажется, что он даже в свой шкафчик не лазил никогда. Один раз пустая бутылка из-под пива простояла у него рядом с кроватью целый месяц, причем она не лежала, закатившись куда-то, где на нее глаз не падал, а все время должна была мешаться ему под ногами, но в итоге выбросила ее я.
– А он сказал вам что-нибудь по этому поводу?
– Ничего. Мне кажется, что он даже не заметил.
– И часто вы к нему заходили?
– Каждый день. Филипок просил открывать окно в его комнате и проветривать. Мне это несложно.
– Вы с ним хорошо соседствовали?
– Нет. Почти не общались. Он больше с Колькой Дягтеревым дружил – вон, из третьей комнаты слева. Вечером придет, если компанию какую-нибудь не встретит.
– Злоупотребляет?
– Есть такое. И шумит жутко, когда среди ночи приходит. Вы с ним, пожалуйста, поговорите, товарищ милиционер, хорошо?
– Хорошо.
* * *
– Что, жалобы опять, что ли, поступили? Теперь в МУР настучали…
Дягтерев выглядел измотанным, впрочем, это не было удивительно после рабочей смены. Дмитрий вернулся в коммуналку Ермакова вечером специально, чтобы поговорить с этим человеком.
– Да, жалобы тоже есть, но я не по этому делу.
– А зачем тогда?
– Вы ведь знаете, что вашего соседа убили.
– Знаю, как не знать. Плохо работает, видать, московская милиция, раз нормальных людей средь бела дня стреляют!
Белкин не стал отвечать на этот выпад, обрадовался только, что пришел один. Он вновь постарался вести себя, как Стрельников, и улыбнулся:
– Вот поэтому нам и нужна ваша помощь, чтобы поскорее поймать того, кто это устроил.
– А при чем здесь я?
– Нам сказали, что вы с Ермаковым были приятелями, – мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.
– Это кто же, бабка растрепала? И так в прошлый раз едва на вашего брата не нарвался…
Дмитрий посмотрел на искреннюю досаду на темном лице этого человека и едва не задал вслух вопрос: «Ты правда настолько тупой, что не понимаешь, какие вещи можно говорить милиции, а какие нельзя?» К счастью, вслух этот вопрос не прозвучал и даже на лице не отразился, за что Дмитрий себя отдельно похвалил. И все же усталость от этого дня нашла способ выбраться наружу:
– Не «бабка», а Алевтина Захаровна. Не «растрепала», а помогла милиции. А отчего вы в прошлый раз не стали разговаривать с моими коллегами, товарищ Дягтерев? У вас есть что скрывать?
Дягтерев отчего-то начал белеть. Сперва Дмитрий решил, что это от злости и сейчас пойдет крик, но потом понял, что этот человек просто перепугался от его слов и от того, как спокойно и с улыбкой они были сказаны. Дягтерев пришел в себя через минуту и в первую очередь довольно грубо приказал выйти женщине, которая до того молча и безучастно сидела в комнате вместе с ними. Когда дверь за ней закрылась, Дягтерев сбивчиво затараторил:
– Простите, товарищ милиционер, ничего я, конечно, не скрываю и скрывать не собираюсь. Ну да, выпиваю иногда, да, шумлю, но я исправлюсь – честное слово! Квартира у нас славная, и соседи хорошие, просто я устаю…
Дмитрия едва не передернуло от этой перемены в собеседнике. Он поспешил перебить Дягтерева, перешедшего к признаниям в горячей и трепетной любви к Алевтине Захаровне.
– Просто ответьте на мои вопросы, и мы с вами расстанемся!
– Да-да, конечно, товарищ милиционер! Все что угодно.
– Вы действительно были друзьями с Ермаковым?
– Так точно – был. Вряд ли друзьями, скорее просто выпивали вместе.
– Понятно. Что можете сказать о нем?
– Да не компанейский он был, зато при деньгах. Мало что про него знаю. Он все чаще молчал или о кладбищенских своих делах говорил. Ну а мне про кладбище зачем? Я перебивал – заговаривал о чем-нибудь другом.
– В комнате у него бывали?
– Нет, ни разу. Он прямо запрещал – один раз чуть с кулаками на меня не полез! А мне больно надо, что ли, – нельзя так нельзя.
– Знаете что-нибудь о его прошлом?
– Ну, знаю, что у него тяжело с деньгами
