Табакерка императрицы - Сергей Леопольдович Леонтьев
Древний лифт с закрывающимися вручную двойными решётчатыми дверями, со скрипом и шумом поднял Воронова на второй этаж. Капитан легко взбежал бы по широкой, чистой, хорошо освещённой лестнице, но не мог отказать себе в удовольствии прокатиться на этом чуде советской техники.
Дверь открыл сам Медведев. Одет он был в полосатую пижаму фабрики «Уралшвея» и шлёпанцы. О революционном прошлом Николая Павловича извещала пятиконечная звезда ордена Октябрьской Революции[27], нелепо смотревшаяся на пижамной куртке. Одежда болталась на Медведеве как на вешалке, от бравого матроса осталось не больше половины. Нацепив очки с замотанной изолентой перекладиной, хозяин квартиры, шевеля губами, долго изучал удостоверение Воронова, сверял фотографию с оригиналом, после чего повернулся к гостю спиной и зашаркал в глубь квартиры, сделав приглашающий жест рукой.
В полутёмной гостиной окна были наглухо задёрнуты гардинами, под потолком ярко горела электрическая лампочка без абажура. В центре комнаты стоял массивный деревянный стол на гнутых ножках, к столу было придвинуто громоздкое деревянное кресло, похожее на трон. В кресле свободно могли поместиться три Николая Павловича. С кряхтением взобравшись на трон, хозяин указал Воронову на колченогий стул, примостившийся бедным родственником у величественного стола. Включив лампу с зелёным абажуром – копию знаменитой лампы кабинета номер восемнадцать[28], Медведев достал из ящика стола толстую картонную папку с завязками, вытащил из папки лист бумаги, исписанный крупным неровным почерком, и придвинул Капитану.
– Давно вас жду, – объявил он дребезжащим старческим голосом, – хорошо, что этим делом заинтересовалось эн-ка-ве-де[29].
Аббревиатуру комиссариата внутренних дел Медведев произнёс почти с трепетом, подчёркивая каждую букву.
– НКВД теперь нет, Николай Павлович, – заметил Воронов. – Я сотрудник Комитета государственной безопасности[30].
Старик махнул рукой.
– Это одно и то же, капитан. Не думай, что я выжил из ума.
Воронов не стал спорить, взял со стола лист бумаги, начал читать. Датированное концом прошлого года заявление было адресовано первому секретарю обкома КПСС, начальнику областного народного контроля, начальнику областного управления НКВД, начальнику областной милиции и председателю жилищно-эксплуатационной конторы номер двадцать один. В нём сообщалось, что к жильцу квартиры восемнадцать дома номер 10 по улице 8 Марта, известного также как Дом старых большевиков, по ночам приезжают на автомобилях подозрительные граждане кавказской национальности и выносят тяжёлые сумки, которые грузят в машины и увозят в неизвестном направлении. По мнению Медведева, эти подозрительные граждане – завербованные иностранной разведкой агенты, а жилец квартиры 18 – главный у агентов. В тяжёлых сумках он передаёт антисоветскую литературу и динамит для совершения диверсий.
– Это, капитан, копия моего заявления. Давно могли бы разобраться и принять меры, стыдно не реагировать на сигналы старых членов партии. При товарище Кобе[31] такого попустительства не было, вот так порядок в стране держали!
Николай Павлович продемонстрировал сухой старческий кулачок с потрескавшейся кожей и синими прожилками.
Воронов тяжело вздохнул, поднялся.
– Разрешите воспользоваться вашим телефоном?
– На тумбочке, – Медведев показал пальцем в сторону прихожей.
Капитан вернулся минут через десять.
– В восемнадцатой квартире проживает гражданин Абрамян, директор второго гастронома. Им уже занимается ОБХСС[32], он по ночам торгует ворованными продуктами. Так что ваш сигнал не оставлен без внимания и своевременно отработан, товарищ Медведев. От имени руководства комитета выражаю вам благодарность за социалистическую бдительность.
Старик проворчал что-то невразумительное, но порозовел лицом и вид имел довольный.
– Однако я к вам по другому вопросу, товарищ Медведев, – поспешил воспользоваться благоприятным моментом Воронов.
– Слушаю, капитан.
– Вопрос касается давних событий начала века. Если вы, конечно, помните…
– На память не жалуюсь! – перебил Воронова старик. – Прекрасно помню, как мы им тогда задницу надрали!
– Кому надрали? – удивился Воронов.
– Япошкам, под Цусимой[33].
– Но, простите, под Цусимой скорее нам надрали. А вам тогда было одиннадцать лет, вы не могли участвовать…
Медведев замахал руками, зашипел, как закипающий чайник.
– Ты… ты, капитан, мне не веришь?! Мне, старому большевику, матросу бронепалубного крейсера «Диана»[34]?! Ты знаешь, что такое бронепалубный крейсер? Это сила! Двадцать пять орудий! Теперь такие не строят, а зря. Я писал в Центральный комитет: надо построить десять крейсеров и надрать задницу америкашкам!
Ветеран разгорячился, брызгал слюной, подпрыгивал на кресле. Воронов испугался, не хватит ли старика инсульт.
– Верю, верю, Николай Павлович, – поспешил он успокоить ветерана. – Но меня интересуют более поздние события. Если вы помните Цусимское сражение, то, наверное, помните вашу службу в охране дома инженера Ипатьева в восемнадцатом году?
Медведев помрачнел, насупился.
– Это государственная тайна, капитан. Ты мне бумагу принеси, что доступ имеешь, тогда будем разговаривать. С печатью бумагу.
– Я имею допуск к гостайне по роду службы, товарищ Медведев. Но меня не «эвакуация» интересует.
Воронов положил на стол перед стариком чёрно-белую фотографию. Придвинул лампу с зелёным абажуром. Это была единственная найденная в архивах фотография табакерки, сделанная во время выставки рукодельных работ в девяносто седьмом году прошлого века.
– Посмотрите внимательно, Николай Павлович. Вы видели у кого-нибудь из царской семьи или прислуги такую вещь?
Ветеран вновь нацепил очки, поднёс фотографию к самому носу, затем вернул на стол.
– Да, была такая безделушка. У прислужницы покойной императрицы, гражданки Демидовой.
– В вещах семьи и прислуги после «эвакуации» её не обнаружили. Мог кто-то из охраны присвоить?
Старик снова начал закипать.
– Это были проверенные товарищи! Настоящие большевики! Верные делу Ленина и партии!
– Куда же она делась?
– Так я же сказал профессору, что её эта девка утащила. Не помню, как звали – «Параша или Прасковья». Из Шарташской слободы. Она Демидовой помогала, у неё жених в наружной охране служил, он и пристроил её. Я сразу увидел, что глаза у девки вороватые, хотел начальнику охраны, товарищу…
– А что за профессор про шкатулку спрашивал? – перебил капитан ветерана.
– Профессор из университета, из Ленинграда.
– Когда он приходил?
– Второго дня.
– Документы предъявлял?
– А как же. Не пустил бы я его без документов. Предъявил формуляр с печатью.
– Что написано в формуляре, помните?
– Конечно, помню: профессор из университета, город Ленинград, фамилия Сидоров, звать Иван Иванович.
– Как выглядел профессор, можете описать?
– Обыкновенно выглядел – солидно, с бородой.
Глава 14
1937 год, Свердловск
К дому, где на втором этаже была их квартира, Прасковья пришла вечером, через неделю после освобождения. Пришла, беспокойно оглядываясь, стараясь людям на глаза лишний раз не попадаться, будто воровка какая или собачонка приблудная. Хорошо, что на воротах стоял знакомый милиционер Захар, тоже
