Кэрол Дуглас - Танец паука

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98

Ирен искоса посмотрела на меня, словно гувернантка на несмышленого малыша.

– Так не бывает, Нелл. Заруби себе на носу.

– Я? Но я не ищу потерянную мать.

– И то верно. – Ирен улыбнулась, вытащила папиросу и замерла. – Говоря о невинности или о ее отсутствии… некоторые из поздних биографов Лолы намекают, что она умерла вовсе не от удара, а от расплаты за прошлые грехи.

Я не знала, что сказать.

– Сифилис, Нелл, – заболевание, которое можно заработать, если ведешь такую беспорядочную жизнь.

Лицо мне залила краска, поскольку я слышала о «деликатных болезнях», но не знала, что конкретно скрывается за этим эвфемизмом. Сифилис. Звучит как имя греческого бога. Или я путаю с тем беднягой, что постоянно закатывает на гору камень, который скатывается вниз, и приходится начинать все сначала? Совсем как в наших поисках.

Ирен замялась, а потом продолжила:

– Обычно такие болезни передаются от мужчин к женщинам.

– Но не в браке, – быстро добавила я, чтобы провести некие моральные ограничения.

– И в браке тоже. Мужчины передают заболевание, потому что куда чаще женщин нарушают брачные клятвы. Так уж устроен мир. Все дело в… – Я с беспокойством наблюдала, как Ирен подыскивает подходящее слово. В итоге она пожала плечами, так и не найдя ничего благопристойного: – В большом количестве любовников.

Я поморщилась.

– Если Лола страдала от венерического заболевания, – продолжила вещать Ирен, наконец вставив папиросу в мундштук и загасив спичку, выполнившую свой долг, – то такие болезни наследуются. Любым из детей. Часто приводят к сумасшествию или смерти даже во втором поколении.

Через мгновение смысл ее слов дошел до меня. Если Лола и впрямь мать Ирен и страдала от «деликатной болезни»… мне кажется, я и сама чуть не перекрестилась, да простит меня король Генрих VIII[72].

Мне так и не удалось заснуть в ту ночь.

Я, конечно, слышала сплетни о том, как некоторые распущенные аристократы сходили с ума, и догадывалась о причине, но никогда не знала наверняка.

Теперь же этот ужасный призрак блуждал по нашему дому.

Глаза Ирен потемнели, как ониксы, когда она рассказывала об этом неприглядном факте. Но я поняла, что страшный вопрос беспокоил ее с того момента, как мы прочитали многочисленные биографии Лолы Монтес. Эта мысль пришла в голову искушенной Ирен куда раньше, чем она поделилась ею со мной.

Мы должны выяснить, является ли Лола ее матерью, иначе я не смогу спать… А что скажет Годфри! Ох, я тоже скучала по нему и его манере тактично объяснять сложные житейские вопросы. Раз это зло передается младшему поколению, то не передается ли оно и вообще кому угодно? Через недозволенный поцелуй, например? Не потому ли религии так строги в этих вопросах?

А Квентин… Нет, не буду думать об этом. Квентин никогда не сделал бы ничего такого, что повредило бы мне, и, уверена, он, как и моя подруга, достаточно искушен, чтобы знать, как избежать неприятностей.

Но Ирен ничего не может поделать с тем, кем была ее мать… и от чего та скончалась.

Я ворочалась в постели, злилась на собственное невежество, а ужасные мысли мучили меня все сильнее. Волосы сбились в колтун, тело охватила лихорадка, и когда волна холодного воздуха дунула из окна, я задрожала.

Сумасшествие и смерть.

В рассказах недоброжелателей Лола и так выглядела немного сумасшедшей. Но она вела себя как женщина, которая не признает ограничений, а в некоторых кругах это уже считается сумасшествием.

Есть только один способ избавиться от ужасной неопределенности. Нужно выяснить, является ли Лола матерью Ирен и как именно она умерла – сыграла ли тут свою роль страшная болезнь, называемая непонятным словом «сифилис».

Я понимала, что Ирен нельзя теперь отвлекать от этого расследования ввиду веских личных причин. А значит, надо сделать все, что в моих силах, чтобы расшифровать два документа, которые подруга умудрилась раскопать за три недели в Нью-Йорке. Первый – выцветшие, почти нечитаемые каракули, написанные предположительно рукой Лолы, которые мы нашли в скромном пансионе, где она умерла в 1861 году. А второй – закодированные данные о клиентах мадам Рестелл, занимавшейся подпольными абортами. Они обнаружились в оранжерее внушительного особняка, построенного этой печально известной дамой напротив дома Вандербильтов. Особняка, где «самую безнравственную женщину Нью-Йорка» так эффектно отправили в мир иной в 1877 году.

Я поднялась, зажгла лампу и принялась изучать оба документа. Я работала до тех пор, пока у меня не помутилось в глазах. В бумагах Лолы встречались и вполне читаемые фрагменты. Журнал Рестелл представлял собой бесконечные столбцы аббревиатур и цифр, которые казались смутно знакомыми, но смысла я пока не улавливала. Терпение и труд – вот моя единственная надежда. А между тем с утра мне пригодится свежая голова.

Я быстро, но истово помолилась, чтобы Лола Монтес оказалась не такой, какой ее описывали злейшие враги, а потом поклялась, что выясню правду о ней и меня не остановят даже те изверги, которые замучили отца Хокса.

После этого я помолилась еще и за Квентина, но о содержании молитвы я не поведаю даже собственному дневнику.

Из дневника Нелли Блай

Я велела Квентину купить себе какую-нибудь новую одежду в универмаге, и он, посвистывая, удалился.

Этот молодой человек решил, что его так просто к ногтю не прижать. Ну ладно, посмотрим. Я вернулась и тоже отправилась за покупками на уличный рынок, где нашла ветхую шерстяную шаль, некогда вполне приличную, слегка поношенное дамское платье, и самую уродливую соломенную шляпку, какую только можно представить. Когда речь заходит о женском наряде, то шляпка – это самое важное, поскольку она высится над лицом и тот посыл, который она несет, лишь подчеркивает искренность лица. А я собиралась произвести впечатление бедной, но честной дамы.

Квентин, как только он вылезет из своего костюма, сшитого на заказ в Лондоне, и переоденется в одежду из американского супермаркета, вполне сойдет за моего хорошо сложенного новоиспеченного мужа.

Мы встретились возле моего дома на 86-й улице под пристальным взглядом моей матушки.

– Миссис Кокрейн, – поприветствовал Квентин мою мать, сопроводив приветствие одним из тех поклонов, какими британцы встречают несравненную Нелли Блай.

– Ох, мистер Стенхоуп! Пинк рассказывала мне, что вы очень приятный молодой человек и очень помогли ей в ее последнем предприятии. Имейте в виду, мою девочку никто не остановит.

– Да, я имел счастье лицезреть ее во всей красе на двух континентах, мадам, – произнес он, на удивление не слишком елейно. – Это честь – помогать ей.

Получив материнское благословение, мы отправились на очередной маскарад.

Квентин с уважением оглядел мой костюм:

– Просто и даже безвкусно, моя дорогая Пинк. Похоже, ты очень предана своей работе.

Я в ответ изучила его наряд:

– Одежда, купленная в универмаге, подчеркивает дух мелкого буржуа-выскочки. Если бы ты еще говорил на нормальном английском!

– А я и говорю, милочка моя, – произнес он с таким подлинным акцентом янки, что я опешила. – Сливаться с окружающим миром – вот главная добродетель шпиона. Если уж я умею говорить на урду, то освою и американское кряканье.

– Хорошо. – Я никогда не признаюсь, что мой план унизить Нелл и ее воздыхателя так прекрасно сработал в моих же интересах. Я остановилась и стянула с руки заштопанную хлопковую перчатку, слегка замусоленную на кончиках пальцев. – Последняя деталь.

Он смотрел на простое золотое кольцо, которое я купила на блошином рынке. Наверное, карат десять, все в зазубринах, хотя мне продали его как четырнадцать карат.

Квентин нахмурился:

– Я бы преподнес что-нибудь получше.

– Не забывай: я женщина, которая подцепила парня не из своего круга. Довольствуюсь малым. А деньги пойдут на покупку младенца.

– И сколько? – спросил он, вытащив очаровательно потрепанный кошелек из коричневой кожи. Видимо, тоже посетил блошиный рынок.

– Я пока не знаю.

– А где мы будем его покупать?

– В самых бедных районах Нижнего Ист-Сайда. Я знаю кое-какие имена преступников. Посмотрим, куда это нас приведет.

– И что это за имена? Возможно, мне они известны не хуже, а то и лучше, чем тебе.

– Джошуа Манн и его так называемая матушка, миссис Ти Анна Суинтон.

– Ти Анна? Что за имя для женщины?

– Не знаю, и мне плевать. Но это та старая ведьма, что помогала Еве Гамильтон, поставляя ей младенцев. Думаю, что ее гнусный сын Джошуа был Евиным сутенером в былые времена. Это семейка аферистов, которые обдурили Роберта Роя Гамильтона, когда он решил сделать из своей любовницы порядочную женщину, поскольку та уверила его, будто беременна.

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98