Сквозь огонь - Евгения Сергеевна Овчинникова
Мужики опасливо подходили ближе. Их отрезвил выстрел, они обрели лица и голоса. Соседи по дому.
– Ты как?
– Вставай. – Один подал мне руку, но я, повиснув на ней, бессильно опустилась обратно в пыль.
– Ты чего сорвалась-то? – Он присел на корточки возле меня.
– Это же Сашка, Валерки Никифорова дочка!
– И ружье его.
Я перевалилась на живот, искупав в пыли нос и щеку, поднялась на четвереньки. Все отступили на шаг. Помогая себе руками, встала. Голова кружилась, но сознание было ясное. Переступила через ружье, подошла к кабарге и опустилась на колени. Она еще дышала, под ней разливалось бурое пятно. В боку зияла страшная развороченная рана, из нее каплями сочились остатки крови. Кровь подобралась к моим голым ногам, испачкав колени. Только сейчас я поняла, что выбежала из дома в трусах и футболке, хорошо хоть длинной.
Кабарга вздохнула в последний раз, потом вздрогнула всем телом и замерла. Я опустила ей веки, немного подержала, чувствуя тепло уже мертвого животного, убрала пальцы.
– Прости меня.
Я оглянулась. Зрители были на месте, хоть и молчали. Справа полыхнуло – это Вера выпрыгнула из своего окна на первом этаже. Она подлетела огненным ураганом, подхватила меня под руки, стала оттаскивать от оленька, но я отбивалась. Так мы, перемазанные кровью, толкались, пока рассудок не вернулся ко мне. Я свалилась на колени перед кабаргой и заплакала.
– Идем, идем, хватит, – повторяла за спиной Вера.
Она схватила меня за руку и потянула. Я встала, хрипло попросила:
– Возьми ружье.
Вера со второй попытки подняла его – оно было очень тяжелым, – неловко обхватила обеими руками и понесла дулом вперед. Я шла за ней, но развернулась обратно к кабарге.
– Идем отсюда, – позвала Вера.
– Надо ее забрать, – ответила я.
Я взяла олениху поперек туловища, прижала раной к футболке. Ее ноги и голова безжизненно свесились. Так, под молчаливые взгляды соседей, под звуки работающих телевизоров, мы поднялись в мою квартиру.
Вера положила ружье в распотрошенную коробку, потом пошла к выходу. Я хотела попросить ее остаться, но поняла, что она идет за патронами. Вера спустилась, подобрала их, а дома бросила в коробку с ружьем и задвинула ее обратно под диван.
– Ты совсем с катушек съехала? – спросила она.
Я не нашлась что ответить.
Мы положили кабаргу в ванну. Она лежала, свесив голову в лужицу в ржавой выемке.
Я ждала наказания за стрельбу во дворе, но пришедший вечером участковый нарвался на отца.
– Говорю тебе, эти бакланы сами виноваты, – говорил отец, сверкая наколками на руках и груди. – Я б им по чану надавал. Начальник, выпиши штраф да иди своей дорогой.
Милиционер, тоже одуревший от жары и дыма, в расстегнутой рубашке, взглянул на меня, на лежавшую в ванне кабаргу, спросил:
– Правила хранения оружия почему нарушаем? Сейф где?
– Да вот он, – ответил отец, указывая в угол, где стоял сейф, накрытый вязаной салфеткой.
Участковый раздраженно фыркнул:
– Ружье в сейф. Несовершеннолетней, – он метнул в меня взгляд, – кода не давать. Через две недели приду – проверю. Будете нарушать – оштрафую! – И просто так, без штрафа, вышел из квартиры.
– Вот-вот, – сказал отец, захлопывая за ним дверь.
Дома, с нами, он говорил нормально. Наколки, ощеренные зубы и блатной жаргон были для устрашения чужаков.
Отец всегда просил прощения у мертвой дичи, как какой-нибудь амурский абориген. Он и вправду жалел каждое убитое животное.
Отец учил меня стрелять и иногда брал с собой в тайгу.
– Что, Сашка, не пришлось тебе зверя на охоте добыть? – спросил он, глядя на оленька в ванне. Глаза его слезились, и я снова не понимала, от дыма или от жалости к погибшей кабарге.
Глава 6
Отец припарковался прямо у подъезда. Я посмотрела в Верино окно – привычка никуда не делась за девятнадцать лет. Почерневшие рамы просят покраски. Занавески другие, раньше висел узорчатый тюль. Во дворе – новая детская площадка, подарок депутата, сказал отец, но асфальт все такой же разбитый.
Мы поднялись в квартиру. Свежий ремонт, ничто не напоминает прошлой обстановки. Из моей бывшей комнаты исчезли тахта и письменный стол, постеры с Ди Каприо и «Бэкстрит бойз». Она стала стерильной и безликой: кровать, тумбочка со светильником, шкаф. Теперь здесь была спальня отца.
– Я в зале буду, – сказал он. – Живи в своей комнате.
Отец лег на диван в зале и тут же уснул. Я приняла душ и тоже легла, в Петербурге как раз наступила ночь. Посмотрела на светлеющее небо, закрыла глаза.
Бух! – хлопнула входная дверь, и я подскочила на кровати.
В квартире тихо. Три часа дня.
Я выглянула в окно. От нашей пятиэтажки тянулись частные дома с огородами, за ними начинались сопки. Слева поднимался дым. Я открыла окно, высунулась по пояс. Горел один из стоявших позади дома мусорных баков, в небо несся уверенный серый столб. Немного в стороне группка подростков снимала видео. Воняло паленой пластмассой.
Завыла, приближаясь, пожарная сирена, и через минуту из-за угла выехала пожарная машина. Из нее выскочили два человека в форме и касках. Издалека роста они казались невысокого, а форма была велика обоим, поэтому выглядели они комично, а не героически. Пожарные раскрыли задние створки машины, вытянули оттуда шланг. Один побежал к баку, переключил рычаг – и из шланга долбанула струя. Ее сила заставила пожарного-лилипута отступить на несколько шагов, но он совладал со шлангом и стал заливать мусорный бак. Когда тот перестал дымить, он облил водой два других.
Подростки закричали «Браво!» и зааплодировали. Пожарный неожиданно повернулся к ним, перевел рычаг в режим распылителя и побрызгал над их головами. Они завизжали и с хохотом убежали.
Я закрыла окно, усмехнувшись: нам за такое надавали бы по шее, а родители еще добавили.
Отца дома не было. Я рассмотрела обновленную квартиру. Блестели белые натяжные потолки, в них слабо отражалась обстановка комнат. В спальне на стене напротив кровати – фотообои, площадь Святого Марка в Венеции. В зале на одной стене – тоже фотообои, изображающие тропический лес, а прямо на них – старое чучело, голова изюбра с рогами. Шерсть изюбра была порядком попорчена, в некоторых местах совсем осыпалась. Стеклянные глаза тускло смотрели прямо в душу. Отец рассказывал, что сам завалил этого изюбра, а друг потом изготовил чучело. Это случилось еще до моего рождения. А мне скоро тридцать пять. Стеклянный верх
