Развелась, открыла, отравила (почти) - Зоя Берг

не мог не приехать.

Я помню этот тон: «я принял решение, обсуждение закрыто». Он им пользовался, когда отменял отпуск. Когда переносил ужин. Когда снова задерживался до полуночи. И я ровно этот тон использовала, когда подавала на развод!

— Игоречек всегда за тебя переживал, — встревает Зинаида Петровна. — Ты думаешь, я не знаю? Маме твоей до сих пор звонит постоянно...

— Маме? — говорю.

— Ну конечно, — говорит Игорь без тени смущения.

— Моей маме.

— Мы с нею нормальные взрослые люди и нормально общаемся.

— С моей мамой?! После всего?!

— Верочка, — опять встревает Зинаида Петровна, — ну что ты так.

— Как — «так»?

— Ну вот так. Человек вежливый. Общается. Да и ехал всю ночь…

— Зинаида Петровна, вы уже говорили про всю ночь!

— Ну потому что это важно!

Маша рядом стоит тихо. Смотрит на нас троих с выражением человека, который попал на живой спектакль и не знает, куда девать руки. Телефон в кармане — и это единственная причина, по которой я не беспокоюсь о съемке. В кармане. Значит, не снимает. Хотя это и не точно. Маша есть Маша.

— Игорь, — говорю. — Здесь незачем находиться. У меня все под контролем.

— Расследование ведешь? — говорит он. И в голосе — не насмешка, нет. Почти нежность. — Сама?

— Не одна.

— Вера, — он делает еще шаг. Теперь мы близко — я вижу, что он действительно не спал ночь, у него темные тени под глазами, и в машине, наверное, съел что-то на заправке и называл это ужином. — Я приехал не командовать. Просто быть рядом. Ладно?

Я смотрю на него.

«Просто быть рядом».

За восемь лет это была самая большая проблема — его никогда не было рядом. А теперь — пожалуйста, в июне, с ромашками, у закрытой кондитерской.

— Ромашки возьмешь? — говорит он тихо.

— Нет.

— Они завянут.

— Значит, завянут.

Вздыхает.

— Чаем хоть напоишь? — глаза как у котика из Шрека. — Я ехал всю ночь, Вер. Есть охота, спать охота, и вообще.

И вот тут я зависаю.

Потому что… ну потому что это Игорь. Который ехал ночь. Который худой и не выспавшийся. Который привез ромашки — мятые, полевые, с неровными стеблями — и я не знаю где он их надрал в дороге и это само по себе — странная мысль. Которую я сейчас зачем-то думаю.

Да или нет. Простой вопрос.

— Зинаида Петровна, — говорит Игорь, не поворачиваясь, — как вы думаете — напоит?

— Конечно напоит, — говорит Зинаида Петровна с видом человека, который уже все решил за всех. — Она добрая девочка.

— Я не добрая, — говорю.

— Верочка.

— И не девочка.

— Ну-ну.

Маша кашляет.

Я смотрю на Игоря. Он смотрит на меня. Ромашки у него в руке чуть опустились — он держит их теперь как-то неловко, не как подарок, а просто так, потому что не знает, что с ними делать.

Луг за городом. Десятый класс.

— Одна чашка, — говорю наконец.

На его лице — ничего. Он умеет не показывать. Просто кивает.

— Одна, — соглашается он.

Я достаю ключи. Открываю дверь. Мусс сидит внутри на прилавке и смотрит на входящих. Видит меня — равнодушно. Видит Зинаиду Петровну — без интереса. Видит Машу — привычно.

Видит Игоря.

Встает, задирает хвост и... уходит за прилавок.

Молча. Демонстративно. С этим своим хвостом трубой.

— Кот меня не любит, — говорит Игорь.

— Мусс разбирается в людях, — говорю.

— Верочка, — укоризненно говорит Зинаида Петровна.

Я ставлю чайник.

Глава 8. Одна чашка чая

Чайник закипает. Я стою у плиты спиной к залу и слушаю, как за моей спиной рассаживаются. Зинаида Петровна — на свое место у окна. Маша — рядом, телефон уже на столе. Игорь — на угловой табурет у прилавка, там где обычно никто не сидит. Устраивается, оглядывается.

— Хорошо тут у тебя, — говорит.

— Знаю, — говорю.

— Нет, правда, — голос почти восхищенный. — Ты сама все делала?

— Сама.

— Полки тоже?

— Вася помогал. Чапин, сантехник. Он тут всем помогает.

— Вася? Дружище. И руки у него золотые.

Разливаю чай. Ставлю на стол печенье — лимонное, вчерашнее, но хорошее. Себе тоже наливаю, потому что руки должны быть заняты. Сажусь напротив.

Игорь берет чашку. Смотрит на печенье.

— Твое?

— А чье?

Берет. Ест. Закрывает глаза на секунду.

— Господи, — говорит. — Вера.

— Что?

— Почему ты не пекла это раньше?

— Пекла, — говорю. — Ты был на работе.

Опускает взгляд.

Зинаида Петровна деликатно смотрит в окно. Маша листает что-то в телефоне — или делает вид.

Игорь пьет чай. И молчит. Но это молчание — не московское, деловое, когда он молчит потому что думает о другом, а меня как будто рядом и нет. Это здешнее молчание. Сосновецкое — тихое и теплое, человеческое.

Он умеет, оказывается.

— Как ты вообще, — говорит наконец.

— Уже спрашивал.

— По телефону. Сейчас спрашиваю.

— Нормально, — говорю. — Лицензия приостановлена, убытки считаю каждый день, город смотрит с интересом. Нормально.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Долго — так, как смотрел когда-то, когда мы поняли что теперь есть «мы», и он еще не научился смотреть в телефон во время разговора.

— Мне без тебя плохо, — говорит.

Я держу чашку. Руки не трясутся. Прекрасно.

— А мне нормально, — говорю.

Он кивает. Медленно. Как будто ожидал.

— Совсем нормально?

— Совсем.

— Значит, не вернешься.

— Нет.

— Точно?

Я ставлю чашку. Смотрю на него прямо.

— Игорь. Зачем мне возвращаться? Пахать как проклятая, видеть тебя по выходным — и то если повезет? Ждать пока ты закончишь звонок, ужин, встречу, квартал, год?

— Я все это делал ради нас, — говорит он тихо.

— Я знаю.

— Тогда…

— Мне не нужно ничего этого, — перебиваю. — Понимаешь? Не нужны твои сделки и твои связи и твоя Москва. Мне вот тут хорошо, — я смотрю на витрину, на Мусса, который вернулся и сидит демонстративно к нам спиной. — Здесь мое. Я сама это сделала. Я сплю нормально — когда никто не травит мои торты.

Он молчит.

— А тебе здесь было тесно, — говорю. — Ты сам уехал. Ты первый сказал — надо в Москву, надо расти, здесь нет будущего. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Молчит.

За окном — июньская улица, голуби, велосипед туриста. Мусс смотрит на улицу. Я смотрю на Игоря. Игорь смотрит на свои руки.

Он как будто постарел за эти три месяца: виски совсем серые, и усталость в лице настоящая, не от одной бессонной ночи. Давняя усталость.

Интересно, кто ему печет печенье в Москве.

«Не думать об этом».

— Вера, — говорит он наконец. Поднимает взгляд. — Я понимаю все что ты говоришь. Каждое слово, — запинается. — Но… я ехал ночь,