Девушка для услуг - Сидони Боннек
– Да, все хорошо; готовиться, конечно, нелегко, но я надеюсь выдержать.
Достойный ответ! Я им горжусь: мое супер-эго не подкачало. Джеймс кивает:
– О, я уверен, что вы успешно сдадите экзамены. Вы напоминаете меня в студенческие годы, когда я занимался по десять часов в день, готовясь к экзаменам по адвокатуре – the bar. И выходил из дома лишь изредка, на пробежку.
Он стоит, прислонясь к косяку и сунув руки в карманы. Видно, погрузился в прошлое и хочет поговорить. Я пользуюсь этой паузой:
– Мне кажется, освоить адвокатскую профессию очень трудно, зато сейчас вы наверняка любите свою работу, не правда ли?
Он послушно кивает. А я замечаю, что мой английский улучшается и я уже смело веду на нем диалог. Вдобавок Джеймс умеет разговорить собеседника. И я продолжаю:
– Да, кстати: я хотела бы немного размять ноги, прогуляться, это помогло бы мне лучше усваивать прочитанное. Как можно выйти из резиденции? Наверно, с помощью пульта?
Джеймс отвечает все с той же свойственной ему любезностью:
– Скажу вам откровенно: послушайте моего совета и сосредоточьтесь лучше на занятиях. Лондон слишком соблазнительное и шумное место, чтобы пропитываться его атмосферой. Не верьте в его привлекательность – это настоящая западня. У вас есть цель в жизни – держитесь ее, сколько хватит сил. Учение подобно монашеству – я сам прошел через это и знаю, что говорю, так что поверьте мне: для вас это единственно правильный путь. To get you out of this[22].
Тo get you out of this… я не знаю в точности, что таится за этим выражением и за тоном Джеймса, но явственно чую смутную опасность, угрозу. И эти слова – «чтобы пробиться» – я расценила не как профессиональную рекомендацию, а иначе: «Если вы не последуете моему совету, живой вам не выбраться»…
Я не решаюсь попросить Джеймса уточнить его слова. Я будто оцепенела. Но тут он мне подмигивает, и это меня успокаивает. Он дал хороший совет. Я в этом уверена.
Нынче я решила бодрствовать. Хочу выяснить, встает ли Льюис по ночам, подходит ли к моей комнате, чтобы подсмотреть за мной, уловить мое дыхание. Эта неприятная мысль и какое-то смутное ощущение опасности мучили меня весь день. Сейчас десять часов вечера; хозяева уже легли, но я слышу, как они разговаривают у себя в спальне. Внезапно раздается стук. Что-то упало – какой-то предмет, чье-то тело? Не знаю, но явно что-то тяжелое. Приникаю ухом к стене – как бы узнать, что там творится? Сквозь толстую перегородку, покрытую стекловатой и штукатуркой, доносится голос Моники. Он звучит пронзительно и раздраженно. Слышу низкий голос Джеймса, который пытается успокоить жену. Не понимаю сути их спора, однако повышенный тон и резкие выкрики свидетельствуют о размолвке. У меня нет никакого желания подслушивать; я жду, когда их голоса смолкнут, разглядываю лесных зверюшек на обоях и пытаюсь определить, кто из них кто, но меня сбивают с толку яркие краски – зеленый хвойный, темно-фиолетовый, ярко-красный, пронзительный оранжевый. Нет, я решительно предпочитаю просторной хозяйской спальне свою пятиметровую комнатенку – здесь мне не так одиноко, даже притом, что я не могу полностью распахнуть дверь: она ударяется о кровать, стоящую у окна в сад. Слева от нее маленькое деревянное бюро с полочками наверху, справа – плоский шкаф, где можно повесить несколько одежек. Моя жизнь и мои потребности более чем скромны, и мне ясно дают это почувствовать.
Наконец в доме воцаряется тишина. Я осторожно спускаюсь по лестнице. Зеленый глазок не мигает, красный неподвижен. Заглядываю в приоткрытую дверь Льюиса, убеждаюсь, что он спит, и облегченно вздыхаю. Никак не решу, возвращаться ли к себе наверх: меня манит затихший дом. Прохожу по пустым комнатам. Сейчас я могу все осмотреть спокойно – мелочи, декоративную отделку. Дорогу мне указывают неяркие настенные бра – их света достаточно, чтобы кое-как разглядеть каждое помещение. В столовой, над пузатым буфетом темного дерева, висит большая картина, которая давно уже при каждой трапезе привлекает мое внимание. Это сельский осенний пейзаж: справа на заднем плане ферма, слева – стога сена. Он не сочетается с модерновой обстановкой комнаты и даже не очень красив, но на меня умиротворяюще действует именно его банальность. Так же как и молитвенный уголок. В дневное время я не осмеливаюсь зайти и полистать фолиант, который там лежит: Моника практически не выходит из дома, если не считать ее занятий гимнастикой. Но сегодня вечером я решилась.
За весь месяц моего пребывания в этом доме я ни разу не видела, чтобы хозяева молились здесь. Они исповедуют свою веру скрытно. Обложка книги вызывает у меня интерес: она сделана из черной, очень плотной кожи. Касаюсь ее пальцами, но моя рука тут же непроизвольно сжимается: эта кожа напоминает человеческую, ее бороздят длинные бесформенные вены, образованные временем. Читаю на переплете: «The Holy Bible» – «Святая Библия». У моей бабушки тоже есть Библия, но она не имеет ничего общего с этим жутким фолиантом, будто всплывшим из глубины веков. На обложке написано:
THE LORD
Is my STRENGHT And SONG
And He has
Become my SALVATION
Exodus 15: 2[23]
Все главные слова написаны жирными большими буквами; остальные выглядят так, словно нацарапаны острым ногтем, они пугают, внушают гадливость, как будто их выводил долгими часами какой-нибудь узник; как будто они напитаны кровью, текущей, а потом засохшей. Кровью усилия, раскаяния. Текст я перевожу довольно легко: «Господь мой есть сила моя и песнь души моей, Он – мое спасение». Мне, атеистке, эти слова ничего не говорят. Разве только одно: человеку требуется плечо, на которое можно опереться, дружеское окружение, убежище.
Открываю священную книгу. На истончившейся бумаге титульной страницы написано: «The Holy Bible, King James Version» – «Святая Библия, версия короля Якова». А я и не знала, что у Библии существуют какие-то версии. Ниже, в рамке, обнаруживаю пассаж, который пытаюсь перевести хотя бы приблизительно:
Corinthians 13: 4–7
Love is patient and kind; love does not envy or boast; it is not arrogant or rude. It does not insist on its own way; it is not easily angered; it keeps no record of wrongs.
