Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

ничего не произошло, просто у Розы такой характер, и опять повалился на подушку.

Проспал он до десяти часов утра, очнувшись, с хрустом потянулся, зевнул, подумал о том, что в такой простой деревенской жизни, лишенной особых развлечений, очень непритязательной, есть немало хорошего, и если его все-таки обложат и придется покинуть этот славный хутор, то, может быть, и стоит всплыть где-нибудь в Новосибирской области или Хабаровском крае, в одной из тамошних деревенек, обзавестись хозяйством, буренкой, утками и поросятами, широкобедрой женой и успокоиться под чужим паспортом до конца дней своих… Он снова с хрустом потянулся, зевнул и свесил ноги с кровати. Откинув занавеску, глянул в окно, увидел розовую теплую землю и петуха, стоявшего неподалеку на одной ноге. Заметив в оконце Бобылева, петух горделиво вскинул голову.

– Ко-ко-ко! – подразнил его Бобылев. Подумал о том, что в этот раз петух орал не так оглашено и не будил его каждые двадцать минут, как вчера. В этот раз петух вел себя более деликатно. – Ко-ко-ко, – снова подразнил его Бобылев.

– Ко-ко-ко, – неожиданно ответно проговорил петух.

Бобылев рассмеялся:

– Ну вот, мы с тобою и нашли общий язык.

Когда Бобылев умывался, к нему, постукивая палкой, подошел Андрианыч и, помяв пальцами подбородок, проговорил одобрительно:

– Ну-ну!

– Доброе утро! – стараясь быть приветливым, поздоровался Бобылев.

– Ты это самое, – просительно произнес старик, – ты Розу не обижай. Не то ее в жизни обижали столько, что… – он широким движением отвел в сторону руку с палкой, – на несколько человек этих обид хватит.

– Да я не похож на тех людей, которые обижают, – сказал Бобылев и про себя рассмеялся: знал бы дед его биографию!

– Потому и прошу, – старик по-дворянски коротко наклонил голову, – что знаю: не обижаешь… А тех, кто обижает, я бы и просить не стал. – Старик вздохнул, стукнул клюкой по земле и внезапно спросил: – Не скучно тебе тут?

– Нет.

– А чего на охоту не востришься?

– Да надо съездить к дяде, взять ружье, патроны, чтобы охотиться, а я не делаю это специально – отдыхаю пока, стараюсь не совершать лишних движений.

– Ну и молодец! – произнес старик, поднял мутноватые, затянутые белесой пленкой глаза к небу, нашарил ими желтое, крепкое, словно сочное ореховое ядро солнце, желтый отблеск светила на мгновение отразился в слепом взгляде, оживил его и в ту же секунду пропал. Глаза Андрианыча опять стали незрячими.

Он вздохнул, громко стукнул палкой о сухую землю и ушел. Настроение у старика сегодня было каким-то упавшим – то ли боль, то ли прошлое, в котором осталось много близких людей, то ли сложные думы мучали Андрианыча – не понять.

Днем Бобылев исследовал дом – ему надо было найти надежный тайник для автомата – сухую схоронку, на которой и взгляд не должен задерживаться и сырость внутрь чтобы не просачивалась.

В доме, в комнатах Бобылев такого места не нашел и забрался на чердак. Там и присмотрел подходящий скрадок – под крышей, за стропилами. Там и спрятал автомат.

Вечером он вышел погулять. В тридцати метрах от дома протекала речка – тихая, в заводях, где шустрила, оставляя полосы на воде, рыбья молодь, с густыми камышовыми зарослями, откуда доносилось призывное утиное кряканье – утки здешние не боялись людей, поскольку на хуторе не было охотников, а заезжие стрелки сюда не заворачивали, – чуткие птицы не улавливали ни запахов горелого ствола, ни порохового духа и жили спокойно под самым носом у людей.

Слева и справа по реке имелось два рыбных омута, там старик Андрианыч на ощупь ставил плетеные вентири, случалось, вытаскивал по пять-шесть килограммовых красноперок из каждой плетенки – об этом Бобылеву сообщила Роза; она также скоро появилась на берегу, остановилась рядом с ним, копнула носком босоножки землю.

– В реке водятся редкостные экземпляры сазанов, – сказала она, – по пятнадцать килограммов весом.

– Да это не сазаны, а поросята какие-то, – поддержал разговор Бобылев, – вытащить на берег такого можно только компанией, один человек не справится.

– Ловят их сетью. Здешние мужики пробовали выловить хотя бы одного такого дядю на удочку – ничего не получилось. Ленька Карпов до самого берега довел, тот даже носом в песок ткнулся, а все-таки ушел. Хвостом как жахнул по леске, обрубил ее, Карпову порезал руки и ушел.

– Не повезло мужику, – равнодушно проговорил Бобылев, услышал близкое утиное кряканье, по лицу его проползла завистливая тень. Он вздохнул: эх, ружье бы сейчас!

Хватило бы простенькой одностволки – не обязательно пристрелянной, подогнанной к плечу и глазу, – достаточно было бы кривого дробовика и на ужин у них была бы свежая утятина. Надо ехать к дяде за ружьем и патронами, – надо бы, но только что-то останавливало осторожного Бобылева, он чувствовал опасность: его ищут! О том, почему провалился налет на сельхозакадемию, он не думал – просто не хотелось сейчас думать и вообще, при одной только мысли о том, что произошло, внутри возникала злость, разгорался огонь, а руки сами тянулись к пистолету: хотелось разделаться с теми, кто в этом виноват. Но кто виноват, кто именно? Кто сдал их?

Нет ответа на этот вопрос. Бобылев присел, вгляделся в камыши. Роза заинтересованно присела рядом.

– Что там?

– Утки. Совсем непуганые. Палкой убить можно.

Роза плечом приткнулась к плечу Бобылева – ну будто искала защиту, вгляделась в коричневато-блесткий, начавший гнить в воде частокол камышей, приложила ко лбу ладонь:

– Где они? Не вижу что-то.

– А промеж стеблей смотри. Ежели что мелькнет, либо просто шевельнется – это и будет утка.

– Интересно как, – произнесла Роза заинтересованно, – дух даже захватывает.

Бобылев не ответил, промолчал, он напряженно вглядывался в камышовые стебли, ловил там всякое движение и чуть не охнул от досады, когда засек за частоколом, во внутренней заводи целую стаю уток. С шумом втянул в себя воздух.

– Что? – вновь спросила Роза.

– Да утки же, говорю.

– А я их все равно не вижу.

– Ко врачу сходи. Пусть капли пропишет или очки.

– Грубо как!

– Извини, – подумав о том, что ему совсем некстати сейчас ссориться с дочкой Андрианыча, да и с самим стариком тоже, произнес Бобылев. – На охоте человек грубеет, меняется, иногда вообще перестает быть самим собой. Все бывает подчинено только одному – удачному выстрелу. Мысль о том, как сделать этот выстрел и одним патроном поразить три утки, заслоняет все.

– А это возможно – одним патроном три утки?

– На охоте возможно все. А в рассказах про охоту – тем более. Даже на тигра с фанеркой и молотком можно ходить. А на зайца – с бумажным пакетом и