Галина Щербакова - Снег к добру
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61
Ася пыталась представить себе, как двигаются барсы, но не сумела, забыла, как они выглядят.
Сейчас, пудрясь подарком Зои, она думала о том, как бы побыстрее провести разговор с Крупеней. И еще она думала, что Каля и Оля будут сегодня весь день обсуждать рыбью трагедию, превратят комнату в пресс-клуб, и ей еще раз дадут понять, из какого затхлого водоема она происходит.
***Крупеня был бледен, в глазах была боль.
– Пришли? – Он кивнул на стул.– Садитесь.
Он зачем-то открыл ящик стола, будто что-то искал. – Опять было худо. Надо было бы отправить Асю назад и самому уехать в поликлинику, но сделать это он не мог. Надо было еще закончить с «телегой» на Олега. А междугородный разговор был заказан на двенадцать часов.
– Ну как? – спросил он Асю.– Скучаете по дому?
– Естественно,– пожимая плечами, ответила Ася.
– Как устроились? Номер удобный?
– Они все одинаковые. Спасибо. Нормально.
– Я знаю гостиничную жизнь. Мне целый год пришлось переезжать из одной в другую. Все проклял. Не нужна мне была ни Москва, ни работа. Готов был уехать в любую дыру, но с постоянной крышей. А я мужик. Мне это проще.
– Да нет, ничего! – повторила Ася. – Я не очень избалована.
– Не в избалованности дело. В ощущении временности, неустойчивости. Впрочем, это ведь не обязательно у всех одинаково… Вы чем сейчас занимаетесь?
– Письма, письма, письма…
– Черт с ними! – скривившись от боли, сказал Крупеня. – Вы меня интересуете сейчас больше, чем отдел.
– Спасибо! – сказала Ася.
– На здоровье! – ответил Крупеня. – Вы ведь понимаете – ничего газетчику не засчитывается в актив, кроме его статей, корреспонденций, очерков и прочего. Это идет по высокой золотой стоимости. Остальное никто и не вспомнит. Не каких достиг должностей, а что написал.
– Вы о чем? – неожиданно для самой себя спросила Ася.
– О себе. Неважная у меня получилась картина. Если бы кто знал!
– Бросьте! – искренне сказала Ася. – Я помню ваши статьи.
– Не выдумывайте, Михайлова, – насмешливо сказал Крупеня. – Их нельзя помнить…
– Нет, подождите… Я тогда еще училась… Вы писали о той семье, где погиб мальчик… Пьяный шофер… Мы разбирали эту статью на семинаре…
– У вас на редкость хорошая память. Спасибо. Значит, договорились? Я жду вас с темой для командировки.
Крупеню совсем скрутило. Пусть скорей уходит. Ася заметила это и поднялась. Она видела, как он прижался боком к выдвинутому ящику стола. Хотелось сказать ему что-то подбадривающее. Но ничего не приходило в голову. И, неловко потоптавшись, она ушла, Сердясь на себя за то, что нет у нее никогда слова под языком. Здесь так легко все говорят, а она бессловесная тугодумка, тупоумка.
В их комнате было оживленно. Каля и Оля принимали многочисленных редакционных гостей. Шел обычный щебет. В углу пыхтела кофеварка. Ася пробралась к своему столу.
***…– Наивно через Шекспира пытаться сказать свое мнение о сегодняшнем мире. Чепуха! И вообще сейчас эпоха китча. Царства подделок. Настоящее – претит. Оно непристойно в своем постоянном напоминании – я настоящее! Кому это надо? Бахвальство голой мышцы перед пиджаком…
– Ах, Каля! Ты прелесть. Все разобъяснила. Никогда больше не пойду в театр. Действительно, идешь, радуешься, а оказывается, это всего-навсего голая мышца бахвалится.
…Да еще перед тобой, перед пиджаком…
– Театр сдох. Душит смех, когда на сцене пылает будто бы мартеновская печь. И перед этой будто бы печью будто бы живые люди. А интеллигентный, умница актер плюет по-ямщицки на ладони, чтоб пошуровать в этой будто бы драматургии…
– Это поиск. Это ощупь… Он всегда идет через будто бы… И я не знаю, что лучше: поплевывающий будто бы сталевар или сразу пять Пушкиных в будто бы кибитке.
– Тоже смех! Хотя эпоха Пушкина уже подлежит абстрагированию… Было давно и неизвестно—правда ли. Но не трожь то, что болит сегодня. Если не знаешь – как.
– А я и не трожу. То есть не трогаю… Я вообще… Так… Ася! Подымите нос, а то мы подумаем, что мы; вам мешаем… Что, Крупеня не говорил вам в тет-а-тете, когда уйдет?
– И что человек выжидает? Всем все ясно…
– Олечка, что тебе ясно?
– А то, что барс уже был на беседе. Правда, смущает его актерское прошлое. Что он искал за кулисами?
– Действительно – что? Умный не пойдет в артисты… Умный в гору не пойдет. Он умный, он знает…
– Куда же умному идти? Куда?
– А ты не знаешь?
– Я серьезно!
– Это в эпоху китча? Или как это, Каля, называется?
– Мы все-таки Асе мешаем. Ася, пошлите нас к черту! Не стесняйтесь, тут одни бездельники.
– Между прочим, бездельники – очень нужные люди. Они, именно они, создают атмосферу труда.
– Ого!
– Уверяю тебя! Они устанавливают необходимую разницу температур, чем обостряют мысль… Ася, вы согласны? Мы треплемся, вы корпите, в результате возникает праведный гнев, а на нем, как на почве…
– Ни хрена не вырастет. Гнев – это пустыня. Это зыбучие пески. Это когда ничего, никого, нигде…
– Не согласен. Гнев – это чернозем. Все революции родились от гнева…
– Такую революцию перешибают соплей… Если она из гнева…
– Именно эту и не убить. Убивают ту, что сконструировали в своих шизофренических головах далекие от жизни теоретики. Там, где голый расчет и никакого настроения… А где Ася? Ушла? Это что, демонстрация?
– Да ну вас! Человек ушел сдать материал на машинку.
– Как она вообще?
– Не понимаю этой манеры тащить в Москву периферию. Зачем? Отвечать на письма?
– Но кто-то должен это делать?
– Она ничего себе, только до ужаса провинциальна…
– Это ругательство?
– Почему? Это почти научная терминология.
– Ну что? Разбежались? Каля, забыл тебе сказать, эта помада тебе очень, очень идет…
– Номер семь…
– Я так и думал… Семь – прекрасно. Как число.
– Семьсот лучше.
– Кстати, Оля! Выручишь?
– Сколько?
– Господи? Хотя бы красненькую!
– У меня пятерка.
– Хуже, но тоже красиво… Спасибо, дорогая!
– Дай бог здоровья твоему папе. Все бедняга пишет и пишет?..
– Не хами! Отберу пятерку.
– Что ты, Олечка, что ты! Передай папе, что если какого-нибудь критика надо побить, я за три рубля сделаю это очень профессионально.
– Передам… Но он удивится, почему так дешево – три рубля?
– Это ведь у меня проходит по разряду сантехнических работ.
– А ежели надо побить коллегу за плагиат?
– Это как ремонт и перестилка паркета. Дороже. Не каждый способен оплатить.
– Все! Хватит! Расходитесь!
– Последняя загадка. Висит груша – нельзя скушать…
– Отвали.
– Ну что это, что?
– Знаем, знаем… Лампочка накаливания. С детства усвоили.
– Дураки! Это тетя Груша повесилась… Все! Ушел! Привет Асе. Скажите ей, что она мне нравится. Особенно глаза. В них что-то первобытно-овчинное… Каля, не надо в меня ничего бросать. Меня уже нет!
Оля открыла окно. Накурили!
– Ей надо помочь. Давай сбегаем поедим и заберем у нее часть писем.
– А когда я буду писать свой материал?
– Ладно, ты пиши. А я сегодня, пока не разгребу эту конюшню, не уйду.
– Ее невозможно разгрести…
– Я хочу это сделать для нее. В сущности, она не лишена достоинств.
– Может быть… Но какое нам, собственно, дело до этого?
***Светкин врачебный участок – три четырнадцатиэтажные башни и четыре барака. Это в одной стороне. А через овражек – целая бывшая деревенька с церквушкой, баней, летучим базарчиком. Пройдешь деревеньку – и снова Москва. Снова башни. И в одной из них – сестра Мариша. Но Светка ее не лечит. Там другой участок. И вообще другой район. Башни Светка не любит. Похожие друг на друга, с мрачными коридорами, с грязными лифтами. Дома совсем молодые, и эту запущенность и мрачность Светка не может людям простить. Все ведь из коммуналок. Знают и правила очередности, и законы общей площади, но ни одна сволочь («Зачем же так грубо, дочка?» – сокрушается Полина) не выйдет с веником на площадку. Ходила в ЖЭК, устроила молодому начальнику («Хлюст и хлыщ») скандал, он долго тряс головою, пытаясь, видимо, разместить Светкину информацию в нужных мозговых ячейках. Но информация не влезала. И тогда он разразился бранью и заявил, что не его это дело – мести коридоры, а если она такая умная, пусть сагитирует кого-нибудь работать за эти деньги.
Бараки снесут не сегодня-завтра. Уже многие уехали. Те, что остались, приглядываются к башням. Это их будущее. Выясняют ее, врача, мнение, на каком этаже лучше – в самом верху или самом низу. Первый, конечно, ужасно, но и последний не лучше…
Светка любит ходить по деревеньке. От чего здесь застрахован – это от однообразия. В каждом дворе – что-то свое. И все-таки все ждут не дождутся: когда дом снесут? Когда снесут? Ходит Светка по своему участку раздраженная, и славы ей это не прибавляет. Есть у нее на участке один старик. Астматик, гипертоник, желудочник, в общем, есть ему от чего умереть. Но делать это он не собирается, живет разумно, весело, без неврастении. Светка пару раз помогла ему выкарабкаться. С тех пор у них «отношения».
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61
