Канта Ибрагимов - Седой Кавказ

Ознакомительная версия. Доступно 50 страниц из 332

– Мы купим «Волгу», – раскрыла Алпату оружие привлекательности дочек на выданье.

– Меня посадят, – взмолился отец.

– Если за блядство не посадили, то за покупку машины тем более не посадят, – логически рассуждала жена. – Ради детей трудимся.

– Ты-то где трудишься, дура? – вскричал Домба.

– Ах ты, старый развратник! Тебе все мало? От зари до зари бегаю: то базары, то магазины, то…

– Правильно, все деньги мои проедаешь, – перебил ее муж.

– Где я проедаю, что я ем? Посмотри! – с рождения костлявая Алпату развела руки. – Всю жизнь не ела, тебе берегла, а теперь ты хочешь моей смерти. На молодой хочешь жениться! – воплем запричитала она, но слез еще не было. – На сучек деньги бросаешь, а на своих детей жалко?! Мне-то что?! Я все терпела. Ты сгубил меня. Пожалей хоть детей, – теперь она действительно стонала, слезы покатились ручьями.

– Не смей издеваться над матерью, – хором возмутились дочери.

– С моей солидностью только в «Волгу» я смогу сесть, – примирял родителей Албаст.

– Что я ем, что? – ободрилась поддержкой Алпату. – Куском хлеба попрекает… Да если бы не я, сидел бы ты в своем Ники-Хита вонючем, баранов пас.

– Ты мою родину не трожь!

– Ну и поезжай в свой навозный аул.

– Так ты тогда с голоду помрешь.

– Не волнуйся – жить хуже не будем, – подбоченилась Алпату.

– Дура, – в сердцах вымолвил Домба и отступил, но все-таки дорогую машину купить не позволил.

Еще несколько месяцев он сдерживал яростный натиск, предлагая купить что-нибудь поскромнее, и нечаянно он узнал, что завскладом «какого-то паршивого мясокомбината, какой-то «колбасник» купил «Волгу». Этот прецедент стал решающим – Домба скрытно от всех знакомых в Назрани через подставных лиц купил машину, спрятал ее под замком в гараже. Это произошло в воскресенье, а через день, во вторник, его вспомнили хранители «огонька». После обеда он, ссутулившись, сидел в кабинете помощника Шаранова (дальше уже не впускали). Пожилой сухопарый служащий, с пожелтевшими от никотина пальцами, в сером, как и лицо, поношенном костюме испепеляющим взглядом так впился в Докуева, что аж в жар бросило.

– Как же Вы, Домба Межидович, на свою мизерную зарплату купили «Волгу» по базарной цене?

– Я не купил, – поднял взгляд «непобедимый Зубр», но под встречным сокрушительным натиском сник и едва слышно прогнусавил последнее оправдание: – Я ее по госцене взял.

– Мы знаем, по какой цене, где и у кого Вы ее взяли.

– Я ее верну.

Помощник закурил, долго, молча глядел в окно на площадь Ленина.

– Ладно. Что сделано, то сделано. Только особо на ней не шикуйте.

У помилованного Домбы глаза увлажнились, с рабским повиновением он смотрел в глаза спасителя, и теперь он окончательно понял, что этот взгляд не сжигающий, а просто согревающий.

Однако лицо помощника было еще хмурым.

– Вы, наверное, забыли? – как показалось Докуеву, более мягким голосом, продолжал служащий. – Заявление Елены Семеновой об изнасиловании, справка судебно-медицинской экспертизы, показания свидетелей и очевидцев, а также акт проверки совместной ревизии лежат у нас.

– Нет, не забыл, я все знаю, – вскочил Домба.

– Сидите, сидите. Если бы не он, – указал в сторону кабинета секретаря обкома, – лет пятнадцать схлопотали бы… Нянчится он с Вами, – помощник достал последнюю папиросу, скомкал пачку и, прицелившись, бросил в урну. Не долетела. Докуев вскочил, прилежно ликвидировал неряшливость.

– Ему-то что? – закурил помощник. – А тут и папирос купить не на что… А у жены день рождения в субботу.

– Разрешите вечером к Вам приехать.

Многозначительная пауза. Тишина.

– Ну если только по работе, по службе, то конечно. А так… Я очень поздно возвращаюсь с работы.

Еще один замок повесил Домба на гараж с «Волгой», запретил открывать. Однако изредка Албаст с матерью и дочерьми выезжал вечерами «в свет». Отец семейства злился, ругался, но прекратить пользоваться роскошью не смог. Сам он никогда в «Волгу» не садился и только отправляясь в родное Ники-Хита, на поминки Самбиева, впервые позволил себе покрасоваться перед односельчанами.

…Перед городом, на посту ГАИ, машина сбавила ход. Домба очнулся от дремоты. Почему-то на сердце было тревожно, печально. Он вновь со скорбью вспоминал Самбиева.

– Так где расписки? – тихо спросил он.

– Дались тебе эти бумажки! Откуда я помню? – огрызнулась Алпату.

– Отвези меня к Эдишеву, – это был приятель Домбы, известный городской повеса.

– Опять до утра шляться будешь?

Докуев промолчал. Он решил сегодня отвлечься от горестных мыслей, а утром вытребовать расписки Денсухара и сжечь их. В честь траура по другу он в этот вечер не поехал в пригородный пансионат, где намечался кутеж с приезжими артистками, не стал пить, а сел за карты. Ему на редкость везло в эту ночь. Под утро сонный, но довольный явился домой, и чтобы не портить победного настроения, не стал общаться с женой по поводу расписок. До обеда работа, масса проблем, в полдень – сытная еда и два-три часа сна у новой, тихой дежурной любовницы. К вечеру опять на комбинате, за ним заезжают друзья, вновь куда-то едут гулять – и так каждый день, и он забыл о расписках, да и кому они теперь были нужны?… Самбиев свой долг исполнил.

Так и позабыли Докуевы о Самбиеве и его расписках, пока через год их не обнаружил случайно Албаст.

Как ни странно, в семье Докуевых мальчики были значительно симпатичнее девочек. Особенно хорош был старший сын – Албаст. В отличие от смуглых и невзрачных родителей – светлый, высокий, блондин. Окружающие иногда подшучивали, что он от соседа, на что Домба без обиды отвечал:

– Да кто мог позариться на такую ешап*, кроме меня, дурака слепого.

Любили родители Албаста больше других детей, гордились им, в душе и вслух, наедине, восторгались им.

– Ну прямо весь в меня, – говорила как-то Алпату, выглядывая из окна во время завтрака на моющего во дворе машину сына. – Особенно эта походка, эта осанка!

– Какая походка, какая осанка? – передразнил ее муж. – Посмотри на себя в зеркало внимательней – аппетит на день потеряешь.

– Ой, да что ты говоришь? Это ты меня такой сделал. На тебя всю жизнь горбатила, четверых детей родила, тебя – бестолочь в люди вывела, а ты вместо благодарности и любви, меня в грязь втолочь готов, я чистая и честная женщина, а ты беспутный разгильдяй.

Этот диалог мог быстро перейти в очередной скандал, но в столовой появился кто-то из детей, и родители сдержали себя от очередных откровений. Чтобы не смотреть друг на друга, оба, попивая чай, вновь обратили взоры во двор и, любуясь сыном, заулыбались.

Ознакомительная версия. Доступно 50 страниц из 332