На простор - Степан Хусейнович Александрович

там, сидел затишке на пеньке или прямо на земле, слушал птичьи голоса и лесной гул. И так изо дня в день, пока не возвращался душевный покой.

Теперь было хуже. Тоска подкрадывалась давно, а потом захватила все его существо. На первых порах Кастусь не поддавался ей, вспоминал разные забавные случаи, расска­зывал анекдоты, вместе со всею двенадцатой придумывал что-нибудь смешное. Однако настал день, когда уже не то чтобы рассказывать, но и слушать ничего не хотелось, лежать — не лежалось, думать — не думалось, сон не брал,— все бередило душу, хоть руки на себя наложи. Когда же он не встал однажды к полднику, Шпаковский, бренча жестяными мисками, сказал: «Расклеился наш Старик».

— Ты что, братец, заболел? — встревожился Дурмашкин.

Обитатели двенадцатой камеры обступили Кастуся, каж­дый норовил дать совет, предложить свое лекарство. Подо­шел даже робевший обычно крестьянин Матвей Терешка из-под Молодечно, не освоившийся еще на новом месте: его недавно перевели из девятой. Он достал из своей котом­ки плоскую бутылочку:

— Во, хлопче, заговоренная вода... Помогает от всего сразу, в том числе и дурного глазу...

Все дружно накинулись на дядьку Терешку, подняли на смех его воду и его веру в бабкины заговоры. Начали с Терешкиного пузырька, и тут же речь зашла о раз­ных суевериях, ворожбе и чудесных исцелениях. Кто рас­сказывал, как заговоренная вода кому-то помогла, кто стоял на том, что все это выдумки и шарлатанство...

А Кастусю вдруг нестерпимо захотелось одиночества... Вот бы сейчас в Альбуть, выпить кружку холодного бере­зовика и на целый день — в лес. Всю хворь как рукой сняло бы. Увы... От горечи и досады накатила слеза.

Ночь прошла беспокойно. Видел во сне Алесю Зотову. Стоит она в церкви, вся в белом, и спрашивает у Кастуся: «Неужели ты не знаешь, где убит Вальдерозе?» Он будто бы ответил: «Знаю. Около Блони, что под Игуменом».

Странно было то, что сон крепко отпечатался в памяти, даже фамилия какого-то Вальдерозе запомнилась. «Уж не заболела ли Алеся?» — подумал он и спросил у Дурмашкина:

— Кто такой Вальдерозе?

А шут его знает. Не слыхал такого... Откуда ты вы­копал такую фамилию?

Вставать не хотелось, и услужливый Терешка подал Кастусю чашку чаю. День обещал быть таким же тоскли­вым, долгим и неинтересным, как и предыдущий.

Выручил надзиратель Пикулик. Сразу после завтрака он отворил камеру и весело вопросил:

— Кто пойдет снег разбрасывать?

Охотников нашлось много: каждому хотелось вырваться на волю, чтобы полюбоваться солнцем и весною, дохнуть свежим воздухом. Пикулик подошел к нарам, на которых лежал Кастусь:

— А ты, Кинстинтин, что не встаешь? Поднимайся! Каяться не будешь...

После мрачной камеры они попали в рай. На высоком синем небе ни облачка, солнце пригревало так, что по тю­ремному двору уже с утра было не пройти: на самой сере­дине его разлилась большущая лужа. Арестанты лопатами пробили дорогу воде, а потом дружно принялись за сугробы. Кастусь разбрасывал снег у входных ворот.

В обед Шпаковский за столом спросил:

— Ну как, Старик, ожил?

— Еще бы! Полдня грел зубы на солнце,— весело ответил Кастусь.

— Тогда получай еще одну порцию похлебки...

Назавтра Кастусь опять грелся на солнце: лопата у него была на двоих с Дурмашкиным.

Еще через день-другой вернулся из карцера Кролик. И без того землистое лицо его за неделю стало белым, как полотно, и словно просвечивалось. Двенадцатая устроила своему старосте торжественную встречу. Через Пикулика хлопцы раздобыли даже «божьих капель» и буханку све­жего ситника. Хватило в тот вечер разговоров, шуток и смеха!

Казалось, тюремная жизнь вошла в свою привычную колею, да тут вдруг новая беда навалилась на двенадцатую камеру. На третий или четвертый день по возвращении старосты заболел Иван Сорока. Горел весь, ночью бредил. Утром его забрали в тюремный лазарет, а там уже при­знали: тиф.

Пришел фельдшер. Не переступая порога, поводил носом и... наложил карантин. И опять никого не выпускали из камеры. Хлопцы как будто духом не падали, пели, шутили, но шутки были невеселые: каждый со дня на день ждал, что и его подкосит болезнь.

Вот в эти тревожные дни мучительного ожидания Кастусь и получил письмо от Алеси Зотовой. Письмо коротенькое, но с важными новостями. Алеся писала, что вышла замуж за учителя Романовича из Блони. Кастусь вспомнил сон про Вальдерозе и усмехнулся: смотри-ка, а говорят, чудес не бывает! Но известие он воспринял довольно спокойно. Алеся, спору нет, девушка умная, хороша собою, но она не для него. Он это давно знал и никогда не льстил себя надеждой. Больше того, всегда старался оставаться по отношению к ней сдержанным, холодновато-вежливым. Серьезный разговор, как правило, переводил в шутку.

В тот же день засел за ответ. Но что-то не писалось. Сперва показалось, что написал слишком сухо и казенно. Второй раз возникло ощущение, что Алеся (а возможно, не столько Алеся, сколько ее муж) может обидеться — и снова порвал. Ладно, как-нибудь после напишется, гля­дишь, лучше.

Но получилось так, что Кастусь задержался с ответом. Не по своей, разумеется, вине: была другая причина.

Назавтра на утреннюю поверку в двенадцатую принесла нелегкая Славинского. Никто его не ждал, полагали, что не прошла угроза тифа, он в камеру и носа не покажет. Но бравый служака, видимо, задумал именно в эти тревож­ные дни, когда над тюрьмой витал грозный призрак бо­лезни, сломить арестантов, поставить их на колени. Когда Дождик загремел ключами, никому и в голову не пришло, что идет начальник тюрьмы. Потому и не договорились, как его встречать.

— Встать! — подал команду Дождик.

Кто еще валялся в постели, иные были на ногах и, памятуя прежний уговор, во мгновение ока очутились на нарах, а кое-кто спасовал и вытянулся перед начальством.

— В карцер! — коршуном налетел Славинский на Дурмашкина.— И ты! И ты! Пойдешь и ты! — Палец нацелился в Кастуся.

О карцере Кастусь был наслышан, но в сам в каменный мешок угодил впервые. Полный мрак, да и все равно глаза завязаны платком: говорят, темнота плохо влияет на зрачок. Войдя, Кастусь постоял у дверей, которые со скры­том закрылись за ним, и начал помаленьку осваиваться. Ногою нащупал ушат-парашу. Рукой осторожно провел стенам. Ширина конуры — чуть больше шага, длинна — шага четыре, рукой достаешь до потолка. Ни нар тебе, ни табуретки; на деревянном полу — наросты грязи.

Кастусь знакомился со своей новой обителью спокойно. Что ж, в тюрьме все нужно испытать, через все пройти.

Он потоптался немного, потом постелил