Экспонат №… - Борис Львович Васильев
– Это зубы его, зубы, – все еще стоя к ним спиной, говорил дед. – Кучума, значит. Контузило меня на переправе, так в воду оба и упали. Я, это, соображения не имел, а Кучум – вот. Зубами за гимнастерку да вместе с мясом, чтоб покрепше. И выволок. И упал сам. Осколком у него ребра выломало, и кишки за ним волочились.
– Какая гадость, – сказала вожатая, став пунцовой, как галстук.
– Кира Сергеевна, что же это такое? Это же издевательство какое-то, Кира Сергеевна.
– Одевайся, дед, – вздохнул лейтенант, и опять никто не почувствовал его боли и заботы: все своей боли боялись. – Простудишься, так тебя никакой Кучум больше не вытащит.
– Ах, коник был, ах, коник! – Старик надел рубаху и повернулся, застегиваясь. – Мало живут они, вот беда. Все никак до добра дожить не могут. Не успевают.
Бормоча, он заталкивал рубаху в мятые штаны, улыбался, а по морщинистому, покрытому седой щетиной лицу текли слезы. Желтые, безостановочные, лошадиные какие-то.
– Одевайся, дедушка, – тихо сказал милиционер. – Дай я тебе пуговку застегну.
Он стал помогать, а инвалид благодарно уткнулся ему в плечо. Потерся и вздохнул, будто старая, усталая лошадь, так и не дожившая до добра.
– Ах, Коля, Коля, дал бы ты мне три рубля…
– Родственник! – вдруг торжествующе выкрикнула Кира Сергеевна и резко хлопнула ладонью по столу. – Скрывали, путали, а сами привели юродствующего родственника. С какой целью? Под фонарем ищете, чтобы виноватого обелить?
– Конечно же, это ваш собственный дед! – тотчас подхватил физрук. – Это ж видно. Невооруженным глазом, как говорится.
– Мой дед в братской под Харьковом лежит, – сказал участковый. – А это не мой, это колхозный дедушка. А кони, которых ваша великолепная шестерка угнала, то его были кони. Колхоз их, коней этих, ему, Прокудову Петру Дементьевичу, передал.
– Насчет «угнали», как вы употребили, доказать еще придется, – внушительно отметила Кира Сергеевна. – Я не позволю чернить вверенный мне детский коллектив. Можете официально заводить «дело», можете, а сейчас немедленно покиньте мой кабинет. Я подчиняюсь непосредственно области и буду разговаривать не с вами и не с этим колхозным дедом, а с соответствующими компетентными товарищами.
– Вот, значит, и познакомились, – невесело усмехнулся лейтенант. Надел фуражку, помог старику подняться. – Пойдем, дед, пойдем.
– Дал бы три рубля…
– Не дам! – отрезал участковый и обернулся к начальнице. – Не беспокойтесь, не будет никакого дела. Кони были списаны с колхозного баланса, и иск предъявлять некому. Ничейные были кони.
– Ах, кони, коники, – завздыхал старик. – Теперь машины ласкают, а коней бьют. И никак им теперь не дожить до жизни своей.
– Позвольте. – Кира Сергеевна растерялась едва ли не впервые в своей начальнической практике, поскольку поступок собеседника не укладывался ни в какие рамки. – Если нет никакого «дела», так зачем же… – Она медленно встала, вырастая над собственным столом. – Как вы смели? Это недостойное подозрение, это… У меня нет слов, но я так не оставлю. Я немедленно поставлю в известность вашего начальника, слышите? Немедленно.
– Ставьте в известность, – согласился лейтенант. – А потом пошлите кого-нибудь конские трупы зарыть. Они за оврагом, в роще.
– Ах, кони, коники! – опять заныл старик, и слезы капали на нейлоновую рубашку.
– Они, значит, что… умерли? – шепотом спросила вожатая.
– Пали, – строго поправил лейтенант, глядя в доселе такие безмятежные глаза. – От голода и жажды. Ваши ребята, накатавшись, их к деревьям привязали, а сами уехали. По домам. Кони все объели, до чего дотянуться смогли: листву, кусты, кору древесную. А привязаны были высоко и коротко, так что и пасть им не удалось: висят там на уздечках. – Он достал из кармана несколько фотографий, положил на стол. – Туристы мне завезли. А я – вам. На память.
Женщины и физрук с ужасом смотрели на оскаленные, задранные к небу мертвые лошадиные морды с застывшими в глазницах слезами. Корявый дрожащий палец влез в поле их зрения, ласково провел по фотографиям.
– Вот он, Сивый. Старый меринок был, хворый, а глянь, только справа все обглодал. А почему? А потому, что слева Пулька была привязана, древняя такая кобылка. Так он ей оставлял. Кони, они жалеть умеют…
– Пойдем, дед! – звенящим голосом выкрикнул лейтенант. – Что ты им объясняешь?!
Хлопнула дверь, затихло старческое бормотанье, скрип милицейских сапог, а они все еще никак не могли оторвать глаз от облепленных мухами лошадиных морд с навеки застывшими глазами. И только когда крупная слеза, сорвавшись с ресниц, ударилась о глянцевую бумагу, Кира Сергеевна очнулась.
– Этих, – она потыкала в фотографии, – спрятать… то есть закопать поскорее, нечего зря детей травмировать. – Порылась в сумочке, достала десятку, протянула, не глядя, физруку. – Инвалиду передайте, он помянуть хотел, уважить надо. Только чтоб милиционер не заметил, а то… И намекните помягче, чтоб не болтал понапрасну.
– Не беспокойтесь, Кира Сергеевна, – заверил физрук и поспешно вышел.
– Я тоже пойду, – не поднимая головы, сказала вожатая. – Можно?
– Да, конечно, конечно.
Кира Сергеевна дождалась, когда затихнут шаги, прошла в личный туалет, заперлась там, изорвала фотографии, бросила клочки в унитаз и с огромным облегчением спустила воду.
А почетный пенсионер колхоза Петр Дементьевич Прокудов, бывший разведчик кавкорпуса генерала Белова, тем же вечером умер. Он купил две бутылки водки и выпил их в зимней конюшне, где до сей поры так замечательно пахло лошадьми.
1979
Экспонат № …
Игорек уходил ранним утром 2 октября 1941 года. В повестке значилось, что он «должен явиться к семи ноль-ноль, имея при себе…».
– Ложку да кружку, больше ничего не бери, – сказал сосед Володя. – Все равно либо потеряешь, либо сопрут, либо сам бросишь.
Володя был всего на два года старше, но уже успел повоевать, получить тяжелое ранение и после госпиталя долечивался дома у отца с матерью. А у Игоря отца не было, только мама, и поэтому мужские советы давал бывалый сосед:
– Ложку, главное, не забудь.
Этот разговор происходил накануне, вечером, а в то раннее утро Игоря провожала мама да женщины их коммуналки. Мама стояла в распахнутых дверях, прижав кулаки ко рту. По щекам ее безостановочно текли слезы, а из-за плеч выглядывали скорбные лица соседок. Неделей раньше ушел в ополчение отец Володи; сам Володя, чтобы не смущать, уже спустился, уже ждал в подъезде, а Игорь вниз по лестнице уходил на войну, и женщины в бессловесной тоске глядели ему вслед. На мальчишеский стриженый затылок, на мальчишескую гибкую спину, на мальчишеские узкие плечи, которым предстояло прикрыть
