На простор - Степан Хусейнович Александрович

Где смех, там и грех. То ли Мане захотелось посмотреть, на сколько отстал дядька, и она обернулась, то ли просто так поскользнулась на мокрой траве, глядь — малышка уже сидит посередине лужи. Дядька подбежал, помог пле­мяннице встать, а когда та захныкала, взял на руки:

— Ты же меня обогнала. Как есть одолела! Мчалась, что та молоденькая телочка...

На крыльце показалась мать, покачала головой, улыб­нулась и пошла в хату.

Кастусь еще дважды пробежал наперегонки с Юзиком. Все это принесло ему долгожданное равновесие, душевный покой, разогнало тревогу, долго лежавшую камнем на сердце. А главное, как-то само собою получилось, что от­пала нужда объяснять матери, почему он приехал домой, расстался с учительским местом. Поначалу ему думалось, что мать расплачется и тогда придется оправдываться пе­ред нею, доказывать, что он не мог поступить иначе, что душою рвется к делу, к борьбе за лучшую долю для наро­да. Разве мог он остаться в стороне, когда все его товарищи-учителя собрались, чтобы сказать слово в защиту своего человеческого достоинства? За четыре года он сполна отведал не такого уж сладкого учительского хлеба, поработал в трех школах, пожил в трех деревнях. И всюду одна и та же беда, одни невзгоды, всюду безземелье, а заработать какую ни есть копейку мужику в Люсине или в Верхмене негде. Мальчишки тянутся к школе, хотят учиться грамоте и де­вочки, но в хате нет лишнего гроша, чтобы справить шко­ляру сапоги или свитку. Ученики осенью и зимой ходят в родительских обносках, давятся пустой похлебкой, часто болеют, пропускают уроки.

Четыре года работы в школе убедили Кастуся, что де­ревня пробуждается. Взять те же события с петицией Скирмунту. Никто не подбивал пинковичских крестьян, они сами пришли к мысли вернуть свое право на сервитутыые земли и двинулись было всем миром в Альбрехтово. Мо­жет, и не прав был Кастусь, что предложил им не идти всем вместе, а послать своих представителей с петицией. Воз­можно, явись они толпой в имение, Скирмунт испугался бы и удовлетворил их требования. Кто знает, как оно лучше...

Под вечер пришел из обхода Владик.

— Бери в помощники,— и в шутку и всерьез сказал Кастусь.— Другой службы, видно, мне теперь не дадут.

— Ничего, хлеба и бульбы хватит. А к хлебу да бульбе вот что есть! — Владик высыпал из лесниковской сумки дюжину черноголовых боровиков.

Грибы оказались искушением, против которого Кастусь не смог устоять. В воскресенье он не пошел в Миколаев­щину, где хотел повидаться со знакомыми хлопцами, а вмссте с Юзиком и Михасем двинулся по грибным боровинам. Втроем набрали лукошко, но было ясно, что по-настояще­му грибы еще не высыпали. Да и не было в Смолярне таких добычливых местечек, как в Альбути. Потом набежали до­машние хлопоты. И только через неделю Кастусь повидался с Сымоном Самохвалом.

Пошел в Столбцы на почту. Может, от кого-нибудь есть письмо? Писем не было. Вышел на крыльцо и задумался: идти в Миколаевщину или отложить на другой день? Вдруг видит: ссутулив спину, идет Самохвал.

— Эй, Имбричек, обожди!

«Имбричек», что по-польски означает чайник для завар­ки, была семинарская кличка Сымона.

Тот остановился, обернулся и радостно приветствовал друга. Не сговариваясь, свернули к шинку Шварца.

— Приехал и не показываешься, — корил Кастуся по дороге Сымон.— Рассказывай, как живешь, что думаешь делать, где зимовать. Я, признаться, нос повесил. Тоскливо одному.

Самохвал поделился новостями. Сенкевич сбежал не один — с ним Ничипор Янковский. Из Германии было от них письмо, обещали написать на имя следователя, что всю вину берут на себя.

Кроме того, Сымон поведал, что стражник из Сверженя Осип Климович, приезжавший разгонять съезд, 10 июля утонул в Немане, а станового пристава Гаврилова уволили со службы за то, что испугался мужиков и не арестовал учителей.

— Ты же, видно, не знаешь еще, какой трофей достал­ся Сенкевичу в ту памятную ночь? Нашел Алесь возле школы нагайку: потерял кто-то из стражников, когда гарце­вал под окнами. Сенкевич сказал, что возьмет ту нагайку с собой, чтобы показать всему миру, чем просвещают учителя в России,— закончил Сымон.

После этого Кастусь с Сымоном встречались часто и не давали друг другу падать духом. Но вот разъехались осталь­ные учителя из Миколаевщины по своим школам, и Сымон как-то сразу опять повесил свой нос-чайничек.

— Что ни говори, Старик, а лучше работать где-нибудь в школе, чем слоняться безработным огарком.

Это словечко — «огарок» — пустил в ход кто-то из от­страненных от работы учителей.

Чем мог утешить друга Кастусь? У самого на сердце кошки скребли.

Прошла еще неделя. Однажды прибегает Самохвал ра­достный и возбужденный.

— Уж не получил ли ты, брате, назначение на рабо­ту? — спросил Кастусь.

— Получишь и ты, если пошлешь вот такое обраще­ние,— сказал Сымон и протянул Кастусю напечатанный на гектографе листок.

Сидя в своих Кореличах, Яков Безмен развернул сме­лую печатную деятельность. Его рукой было написано:

                               «Ваша Милость!

Временное бюро Минской группы учителей просит Вас неотложно подать прошение о переводе Вас в другое учи­лище, так как занятое Вами место учителя ............. объявлено под бойкотом. О своем отказе от места собла­говолите объявить в минской газете «Голос провинции». Товарищеская солидарность требует этого. Вам дается три дня сроку. Если Вы не согласитесь, против Вас будут при­няты суровые меры.

                               Временное бюро Минской группы Учителей»

— Как? Здорово? — радостно потер руки Сымон. — На твое место в Верхмень приехал... Посмотрим, кто при­ехал. Ага, Александр Белозерчик. Пошлем ему этот гроз­ный ультиматум, он и ручки кверху...

— Ты думаешь? — без особого энтузиазма сказал Кастусь.— Ой ли! Послать-то можно. А испугается ли этот Белозерчик, еще неизвестно. Что это за суровые меры? Хо­тел бы я спросить у Безмена, что он имеет в виду. Однако была ни была — пошлем. Только ты своею рукой напиши мои фамилию и адрес на конверте. Должна же быть хоть какая-то конспирация.

Школа

Друзья виделись если не каждый день, то два-три раза в неделю. Не явится Сымон в Смолярню — Кастусь шпа­рит в Негертово. А то встретятся в том же шинке у Шварца, закажут пива с воблой и просидят полдня. Самохвал даже несколько раз оставался ночевать в лесничовке: осенний день короток, а тащиться впотьмах по грязи в дырявых сапогах кому же охота. Случалось и Кастусю раз-другой заночевать в Негертове, если были какие-нибудь новости, которые требовалось обсудить сообща.

Лягут, бывало, хлопцы и давай вспоминать семинар­скую жизнь и учительскую работу. Наговорятся