На простор - Степан Хусейнович Александрович

Сосюру, Семена Пилипенку и других. Тогда же была первая встреча с Максимом Горь­ким, возвращавшимся из-за границы на родину.

Много было поездок близких, по Белоруссии. В сентяб­ре ездил на Осинстрой, в ноябре — в Могилев. В том же 1929 году была поездка в Ленинград вместе с Янкой Купалой, Тишкой Гартным, Михасем Зарецким, Алесем Гурло, Янкой Неманским. Потом еще раз на Осинстрой. Позже, уже на следующий год, ездил снова в Могилев, затем — в Быхов и Шклов, в Полоцк и Витебск, в Горки и Гомель.

Обильным было то время также на издания и переиз­дания, что, разумеется, тоже требовало времени и сил. На­конец вышли два выпуска долгожданного первого тома Собрания сочинений, в который вошли его стихотворения за период с 1904 по 1927 год, в Вильно переизданы поэмы «Сымон-музыка» и «Новая зямля», сборник рассказов «Нёманаў дар», а в Минске — сборники «На прасторах жыцця», «У ціхай вадзе», «Крок за крокам» («Шаг за ша­гом»), «На рубяжы». На русском языке и на сербскохор­ватском в Загребе (Югославия) вышла повесть «У палескай глушы», на польский переведена в Минске повесть «На прасторах жыцця». По мотивам последней был даже снят кинофильм «Песня вясны».

И еще одно приятное событие: в связи с реорганизацией Инбелкульта и открытием Академии наук БССР Якуб Колас утверждается академиком и избирается вице-президентом Академии.

Однако в жизни, к сожалению, не всегда и не все идет гладко и безоблачно. Мало, очень мало прожила в новом доме теща Мария Тимофеевна. Умерла она весной того же года, когда Мицкевичи переехали в Госпитальный пере­улок. А на следующий год письмо из Миколаевщины принесло горькую весть: Ганна Юрьевна — мать Константи­на Михайловича — нашла вечный покой в желтом песочке на Теребежах. Она пережила мужа на двадцать шесть лет... Так и не довелось Кастусю повидаться после войны с ма­терью. А он-то надеялся встретиться, показать матери ее внуков, похвастаться своими новыми книгами, своею ха­той. Как бы она была рада! Не вышло...

С легкой руки Лявона Житеня по-прежнему в печати проскальзывали выпады против его дореволюционной поэ­зии, вульгарные социологи видели в ней «националистиче­скую идеологию нашенивства» и другие придуманные «гре­хи». Особенно часто теребили воинствующие догматики «Новую зямлю». В «Материалах к очеркам по истории бе­лорусской литературы (введение)», которые печатал «Ма­ладняк» (1931), въедливый конъюнктурщик и плоский вульгаризатор Л. Бэнде и его пособники изображали авто­ра поэмы идеологом «буржуазной части крестьянства».

А ровно через год в газете «Літаратура і мастацтва» некие Н. Петрович с В. Селивановой опубликовали проект «Программы по истории белорусской литературы» для шко­лы и в разделе «Буржуазная литература в борьбе против пролетарской революции» называли произведения Янки Купалы и Якуба Коласа. Стихотворения Янки Купалы «Мая вера» и «Свайму народу» авторы программы объяв­ляли призывом «к борьбе против диктатуры пролетариата», а что касается Якуба Коласа, то о нем там было сказано путанно и непонятно: «Глава из «Новай зямлі» — «Беларускаму сходу». Пасквиль на Октябрьскую революцию».

В гневе и недоумении он в тот же день написал «Письмо в редакцию»: «Как автор поэмы «Новая зямля» заявляю, что в поэме такой главы нет и вообще ни одного произве­дения с таким названием у меня нет. Очевидно, тут имеет место типографская ошибка: пропущено название главы поэмы, а «Беларускаму сходу» получилось из названия моего стихотворения «Беларускаму люду». Этот факт я расцениваю как клевету на меня, как дискредитацию моего имени через школу и печать. Писанием пасквилей я не занимался и не занимаюсь... Якуб Колас».

Так и жили

Надо сказать, что на новом месте житье-бытье Мицке­вичей, как и прежде, шло на свой, особый лад, на котором не очень-то сказывалось влияние города. Многое в нем держалось на добрых деревенских правилах, идущих от отца Константина Михайловича — лесника и от матери — простой крестьянки-труженицы, а еще больше, пожалуй,— от дядьки Антося. Это он когда-то не жалел внимания для племянников — Владика, Кастуся и Алеся и владел редкост­ным искусством или даром: без принуждения, собствен­ным примером вовлечь их в дело, найти для них полезное занятие. И дети наперебой старались помочь дядьке, а тот умел заметить и поощрить это старание не только словом, но и чем-то еще, умел заинтересовать их совместным чте­нием великой книги Жизни и Природы.

Традиция уважения к труду, ко всему живому и нежи­вому, жажда познания, любовь к ближнему — все это про­должалось и развивалось в городских условиях. Поэтому старшие сыновья Данила и Юрка назубок знали свои обя­занности и охотно исполняли их. Надо принесут охапку дров, сходят за хлебом в магазин, попасут или напоят ко­рову, покормят кур, подметут в доме. Нужно помочь кому-нибудь из старших — пожалуйста! Знали ребята и цену копейке. Роскоши не позволяли себе ни в чем. Простая пища, простая одежда. Правда, в семье учитывались инте­ресы каждого из сыновей.

У Данилы, увлекавшегося в школе химией и готовив­шегося поступить на химический факультет университета, были свои полочки с разными колбами, пробирками, бан­ками, где хранились реактивы и химикаты. Он пользо­вался правом проводить дома несложные опыты, но пред­почитал заниматься этим в отсутствие отца — когда тот был на работе или в какой-нибудь командировке. Дело в том, что после его занятий в доме долго стояли такие едкие запахи, что с кашлем и слезами выгоняли всех на двор. Хорошо, если эксперименты проводились летом и можно было распахнуть настежь окна и двери. А если на дворе тридцатиградусный мороз?

Было свое увлечение и у Юрки. Сызмалу он очень любил слушать сказки. Без сказки не ляжет в постель. Среди рассказчиков выделял мать и тетку Алену, иногда приезжавшую в гости из Донбаса.

— Тетя, миленькая, расскажите еще,— просит, бывало, Юрка.

— Мой ты соколик, у меня уже язык болит.

— Язык не может болеть,— не сдается мальчик.— Теть, ту страшную-страшную, где змей с шестью голо­вами...

— Побойся бога! Еще приснятся какие-нибудь страхи,— говорила тетка Алена и укрывала мальчика одеялом.

Увлечение сказками обернулось со временем другой страстью — кино. Не было кинокартины, которую бы Юрка не посмотрел. «Чапаева» видел целых шесть раз! Потом к кино добавилось увлечение спортом. Юрка про­бовал заниматься бегом и боксом, но особых успехов до­бился в стрельбе. У него оказались зоркий глаз и твердая рука. Он стал лучшим в школе стрелком из малокалибер­ной винтовки. Преуспел и на городском стрельбище, где стрелял из боевой.

Маленький Михаська пока что собирал марки. У него был уже один альбом заграничных марок и два — совет­ских вперемежку с царскими, дореволюционными.

Конечно, многое в