На простор - Степан Хусейнович Александрович

Надо сказать, за дорогу хватило всякого: были смех и слезы, радости и огорчения. У женщин, к примеру, свои заботы и тревоги: кончается картошка, взятая на дорогу, остался последний ломтик сала. Чем заправить суп? А до Минска еще так далеко... Мария Дмитриевна озабоченно посматривает на Данилку с Юркой: не простудились бы в дороге. Днем тепло, а ночи еще прохладные.

Константин Михайлович думает о своем. Как он устроится с квартирой и с работой? Неужели мать осталась по ту сторону границы и ее не удастся повидать? Никак не укладывается в голове, что Рижский договор отсек Миколаевщину и она теперь находится в составе другого госу­дарства.

Однако в душе у Константина Михайловича растет ра­дость от понимания того, что кончаются раздорожья, по которым мотало его столько лет, что начинается новый этап жизни и творчества. Этап, должно быть, самый важ­ный и ответственный. Сколько у него планов и замыслов! Удастся ли только их осуществить, удастся ли написать все, что давно выношено и просится на бумагу?

...Под вечер оставили позади Смоленск, и путники на­чали неторопливо укладываться спать. За ночь с грехом пополам добрались до Орши и там, к счастью, долго не стояли.

Константин Михайлович проснулся рано, умылся над ведром, тихо приоткрыл дверь. Проезжали Славное. Памятное и дорогое его сердцу место. Сколько раз ездил он с этой станции в Минск, когда велось следствие в 1908 году. Скоро Крупки, а там Борисов — и рукой подать до Минска. Бегут леса и перелески, деревни и одиночные хатки, повсюду зеленеют хлеба, здесь и там пасутся ко­ровы...

Вот показались и пригороды Минска. Проплывают дере­вянные домишки окраин, цветут сливы и вишни. Иногда возникают какие-то кирпичные строения, склады. Показа­лись станционные здания. На перроне бурлит толпа. Рядом под навесом — рынок. На столах — круглые караваи, белеет горка пряников, у тетки на шее связка баранок.

— Мамочка, мамочка! — вдруг вскричал Данилка.— Смотрите, смотрите, хлеб! Хлеб!

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Двор пана Русецкого

15 мая 1921 года, в воскресенье, когда солнце уже за­метно клонилось к закату, с Брестского вокзала двинулась в центр города, тяжело переваливаясь на ямах и выбоинах, груженная домашним скарбом фура минского ломовика-балагола Вараксы.

В Минске уже вовсю зеленели деревья, готовились вы­бросить цвет яблони, а на пригреве у деревянной стены вокзала уже цвела высокая вишенка, цвела так щедро, что совсем не было видно листьев. День был солнечный, но ветер еще дышал холодом, пробирал насквозь.

Варакса достал из-под сиденья старый облезлый тулуп и укрыл плечи своих пассажиров — двух светлоголовых мальчишек. За телегой шли две женщины, с ними двенад­цатилетняя девочка. Женщина помоложе вела на поводке двух коз — белую и черную. Белая была рогатая, а чер­ная — без рогов. Беспокойные животные то тянулись к за­бору, где зеленела молодая травка, то натягивали поводки, в испуге устремляясь вперед. Особенно тревожили коз попадавшиеся навстречу подводы. Это ехали домой с Троиц­кого и Нижнего рынков крестьяне из-под Сенницы, Прилук или Самохваловичей.

Вслед за женщинами шли мужчины, они что-то горячо обсуждали, спорили и размахивали руками. Вот один из них остановился, достал из внутреннего кармана пиджака желтый бумажник и стал отсчитывать деньги. Это Астап Денищик, зная, что Константин Михайлович истратил за дорогу все свои сбережения, отдал ему остаток суммы, полученной в Наркомате просвещения перед отъездом в Обоянь. Константин Михайлович сначала отнекивался, но потом сдался: надо же как-то начинать жизнь в Минске, не брать же с первого дня взаймы у дядьки Язепа, будь тот и близ­ким родичем...

— Ну, счастливо вам устроиться,— взяв с телеги свой саквояж, прощался Денищик.— Возчику уплачено. Изви­ните, что не провожаю до самого дома,— семья зажда­лась...

— Прошу пожаловать на Сторожевскую, дом Русецкого,— пригласил Константин Михайлович Денищика, к ко­торому испытывал самую искреннюю благодарность.

Молодчина этот Астап Денищик! Если бы не он, не его настойчивость и общительный характер, они, возможно, еще стояли бы со своим товарным вагоном где-нибудь на разъезде под Можайском или Вязьмой. Умел этот посла­нец найти общий язык с грозным железнодорожным началь­ством, умел поговорить и с тетками, продававшими на вок­залах хлеб и отварную картошку. Вот и сегодня, едва при­ехали наконец в Минск, едва успел Данилка выкрикнуть: «Смотрите, смотрите, хлеб!», как Денищик выскочил из ва­гона, сбегал на привокзальный рынок и притащил связку баранок и каравай свежего ситника. Не успели обоянские путешественники справиться с ситником, как он привел к вагону усатого Вараксу в зимней шапке и с кнутом в руке.

У выхода с вокзала дожидались пассажиров с десяток городских извозчиков. У них рессорные пролетки, кожа­ный верх от дождя для седоков. Денищик же разыскал именно то, что требовалось: большую балагольскую фуру с высокими грядками, с дюжим конягой и разбитным воз­чиком, знавшим даже дом Русецкого, куда надо было ехать Мицкевичу с семьей.

За каких-нибудь полчаса выгрузили вещи из вагона и принялись укладывать на телегу. И опять Денищик показал себя хорошим помощником: он знал, как уложить мебель и мешки с книгами, обувью и одеждой, чтобы и посуда оста­лась в целости, и места хватило на всякую мелочь. Правда, не нашлось места для коз. Да оно и не понадобилось: ящик-клетку разбили здесь же, на станции, он отслужил свое, а коз взяли на привязь.

Денищик отстал, помахал на прощанье рукой и скрылся в переулке. Константин Михайлович подменил Марию Дмитриевну — сам повел коз. Так они шли километра два, пока возчик не остановил лошадь:

— Хозяин, как поедем дальше? Может, через Нижний рынок? Может, что купить надо? Или по Захарьевской пошуруем?

Надо сказать, Константин Михайлович знал только самый центр Минска. И то мало-мальски. Когда-то он ча­стенько бывал в губернском городе. К примеру, когда его вызывали весною и летом 1908-го по делу учительского съезда в окружной суд. Знакомиться с городом по-настоя­щему было недосуг и — главное — настроение не то. При­едет с утра, поисповедуется следователю и, чтобы не искать ночлега, дай бог ноги домой. Потом он провел в Минске це­лых три года. Но это ведь только пребывал, а не жил, потому что из тюремного окна ему были видны лишь Крас­ный костел да дома и лавки на ближайших улицах: Серпу­ховской, Ново-Романовской и Крещенской. Знал еще, что за костелом, не так далеко, был Виленский рынок, куда ходил надзиратель Пикулик покупать им харчи (заключен­ным в крепость платили по 10 копеек в день, и они сами готовили себе пищу).

Поэтому Константин Михайлович, признаться, совсем не знал окраин Минска