Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади
От всей этой гадости меня чуть не стошнило, и я пошел прочь. Дождь все еще лил. Я бросился к автобусной остановке, но ноги стали какие-то ватные, как на старте во время соревнований, когда нет уверенности в себе.
Когда я подошел к большому зданию, чувство тягостной неуверенности в себе еще усилилось. По лестнице я взлетел одним духом, но у двери с табличкой «Главный бухгалтер» замешкался. Я ничего не придумал и от этого волновался ужасно. Иногда, совершенно не прибегая к вранью, я мог легко объяснить свой поступок, но сейчас в голове была страшная муть, и я заранее знал, что потерплю неудачу. Послышались чьи-то быстрые шаги, они приближались… Кёрнеи! У нас он не казался таким высоким, а в нем наверняка метр восемьдесят пять; держится очень прямо — значит, когда-то занимался гимнастикой, это точно! Очки его поблескивали, и нельзя было определить, видит он меня или нет. С какой стати я здесь торчу, подумал я и толкнул дверь. Комната секретарши была пуста. Я, наверное, поспешил, можно было и подождать, пока пройдет Кёрнеи…
Постучав, я вошел.
Отец, склонившись над письменным столом, просматривал какие-то бумаги.
— Да, да. Сейчас иду! — сказал он, не поднимая глаз.
— Это я, папа.
Он вскочил, отшвырнул папку и уставился на меня с ошеломленным видом.
— Что тебе надо?
В этот момент вошла тетя Гизи и заслонила меня дверью.
— Начинают!
— Хорошо, — сказал отец и, подождав, пока закроется дверь, спросил: — Тебя мама послала?
— Нет, — это я выдавил с таким трудом, будто у меня отнимался язык.
— Ты весь промок, — сказал он, глядя на лужу у моих ног.
— Дождь идет.
— Где ты был?
— Мотался.
— Что?
— То есть шатался.
Как и следовало ожидать, отец моментально взвился — он совсем не выносит таких словечек.
— Андраш! — взглянув на часы, начал он. — У меня нет ни сил, ни времени заниматься твоими глупыми выходками. По крайней мере сейчас!
— Только сейчас? — спросил я тихо.
И тут ему, видно, припомнился недавний наш разговор. Ведь это было вчера…
— Для твоих дурацких выходок вообще у меня времени нет, — сказал он на полтона ниже. — Пойдем.
В дверях я пропустил его вперед. Он был в замешательстве — должно быть, требовалась неукротимая фантазия, чтоб сообразить, зачем я пришел.
Мы совершали марш по длинному коридору, и он смущенно молчал.
— Я не буду тебе мешать. Подожду, пока ты кончишь, — сказал я.
— Об этом не может быть и речи!
— Почему? Времени у меня хоть отбавляй.
Мы как раз проходили мимо буфета.
— Ты голоден? — спросил он, завернув в буфет.
— Нет.
Он все же купил стакан какао и сунул мне.
— Я не голоден. Иди, папа. Я подожду…
— Выпей!
Ну ладно, еще из-за этого спорить. Я стал пить без всякой охоты, и он поглядывал на часы.
— Я спешу. Выпей и отправляйся домой…
Я поставил стакан, застегнул плащ.
— Мне не хочется возвращаться домой, — сказал я.
Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. А я не стал ждать, пока он очухается.
На лестнице я оглянулся: он все еще стоял в дверях буфета и не слышал, как Гизи его зовет.
Дома я свалился, словно после нокаута, и лежа стянул с себя мокрую одежду. Зубы стучали, я укрылся и сразу заснул. Проснулся я от звука хлопнувшей двери. Посреди комнаты с портфелем под мышкой стояла Кати.
— Какая жуткая тишина, — сказала она испуганным шепотом, испытующе заглядывая мне в лицо. Неплохо! Грохает дверью, как полоумная, а потом жалуется на тишину. — Папа не приходил? — спросила она.
— Нет.
— Что теперь будет?
— Спросила бы что-нибудь полегче.
— Но ты же сказал, что все понимаешь…
— А что тут понимать? Он не хочет возвращаться домой.
— Он больше никогда… не вернется?
— Ну что ты ко мне привязалась? Гадалка я, что ли?
Кати села, положила портфель, открыла его и уныло уставилась перед собой.
— Андраш! — запинаясь, сказала она потом. — Я получила… по математике двойку…
— Ага, — сказал я кротко, потому что у самого была рыльце в пушку. — Время самое подходящее.
Но для нее это прозвучало упреком, и она начала горячо защищаться:
— Мало ли что не подходящее, а я не могу… я на уроках не слушаю… Я думаю о другом!
Я промолчал, тяжело вздохнул, встал и натянул тренировочный костюм.
— Как же теперь подписать? — спросила она убитым голосом.
— А никак.
— Но ведь надо. Ты же знаешь!
— Ну, давай.
Она сразу же поняла, что я ей предлагаю.
— Нет, нет. Ни за что! — сказала она и прижала к себе дневник.
— Ну… если сейчас у тебя хватает нахальства… вступать в… Тогда проваливай! Мне наплевать, — бросил я.
Кати прикусила палец, неуверенно засеменила к двери и остановилась.
— Они же… сличат… подписи…
— Пусть сличают! — сказал я. — Ну-ка взгляни.
Когда она подошла к столу, я набросал на листке: Шандор Хомлок. Получилось роскошно — мы с Чабаи часто соревновались в подделке родительских подписей. Подпись мамы я подделывал еще лучше — я и это ей показал. Кати одобрительно посмеивалась, но, все еще не решаясь, прижимала дневник к себе.
Тогда я вырвал его — она с трепетом следила за моей рукой, но в общем-то не мешала.
— Готово! — сказал я и небрежно швырнул ей дневник.
Поймав его на лету, она несколько минут разглядывала подпись, потом снова заволновалась.
— А если… опять пара?
— Я опять подпишу! Времени у меня предостаточно!
Вдруг у нее задрожали губы.
— Андраш! Это так странно…
— Привыкнешь.
— Я не о том, — От потрясения, вызванного подделкой в дневнике, она уже оправилась. — Неужели папа больше никогда не придет домой… вечером?..
Что я мог ей сказать? Как она мучается, маленькая глупая птичка.
— Ты тоже не знаешь? — допытывалась она.
Тут и я вконец расстроился. Закрыл руками лицо и не мог произнести ни слова.
Кати отошла к окну, плечи ее затряслись.
За всю неделю я всего лишь раз появился на тренировке. Только беда не в этом. А в том, что нет у меня уверенности в себе. И настроить себя не могу — в общем, не в форме.
Перед стартом в раздевалку зашел дядя Геза, тренер. Он спросил меня об успехах и заметил, что давно не засекал мое время. А я ничего не мог сказать и стоял, пожимая плечами; он был недоволен, но ругать не стал: он никогда не бранится перед соревнованиями.
Я сделал небольшую разминку, и
