Развод - Сьюзен Таубес
— Почему ты не в постели, Джошуа? Три часа ночи.
— Мам, мне так грустно. Побудь со мной немного. Как ты думаешь, у жизни есть какой-нибудь смысл?
— Весь день ты ведешь себя как клоун и в три часа ночи спрашиваешь меня, есть ли у жизни смысл.
— А чего ты ждала? Четырнадцать лет, — отвечает он. — C’est l’âge bête[126]. Я знаю, что веду себя ужасно и тебе со мной нелегко, но ничего не могу с этим поделать.
— Ты даже не пытаешься.
— Знаю. Думаешь, не знаю? Я даже не пытаюсь стать лучше. Как меня все достало. Я все время думаю о том, что умру. Однажды меня просто-напросто не станет. И никто обо мне не вспомнит. Так к чему суетиться?
— Вообще-то мы все умрем, — говорю я злорадно. Он ноет точь-в-точь как отец; мерзость.
— Боже! Вот уж утешила.
— Если бы ты хоть минуту серьезно думал о смерти…
— А почему ты не веришь, что я серьезно? Ты считаешь меня пустышкой, да? Может, тебе все равно. А я не хочу умирать. Если мы все умрем, жизнь — глупая штука.
— И что?
— В смысле «и что»?
Закрытая поза, обхватил руками колени, я, его мать, сижу на полу воплощением глупости жизни. От молчания голова кругом, моя кожа, как черная ткань, впитывает его злой озадаченный взгляд. Я бездна. Не могу признаться ему, что я хотела сказать: «Да, жизнь глупая штука», пятнадцать лет назад в меблированной комнате в Лондоне я умоляла Эзру, я хотела сбежать из этого мира, и Эзра сказал: «Да, на этот раз я дам тебе ребенка, чтобы укоренить тебя в жизни»; я не верила, что это возможно; жизнь не может начинаться в таком мраке, а он сказал: «Да, в таком вот мраке». И в крайнем отчаянии, когда иссякла любовь, надежда и понимание, его отец объяснял это диалектической теологией. И вот ты тут, мой мальчик.
— Неужели тебе правда все равно? — спрашивает он с досадой.
— Разве ты не знаешь, что не все равно, что я люблю тебя и знаю: ты хороший мальчик, и ты всегда должен это помнить, даже если я злюсь на тебя и не нахожу ответа на твои вопросы.
— Я знаю, мам. Мне просто хотелось поговорить.
— Джошуа, милый, уже очень поздно.
— Прости, мам.
— Давай выпьем какао и ляжем спать.
— Я приготовлю, — говорит он. — Мам, неужели ты совсем не боишься смерти?
— Умереть — да, боюсь, когда перехожу через дорогу. Но мысль о том, что однажды я умру, меня не пугает, ведь так и должно быть, это в порядке вещей. Иногда мне кажется, женщины не делают из смерти такой проблемы, как мужчины. Настоящая проблема…
— Ну конечно, — перебивает он. — Потому что женщины получают от жизни меньше, чем мужчины.
— Да что ты говоришь.
— Ведь жизнь женщин… В общем, это мужской мир. — Серьезный, с круглыми глазами, сообщает своей матери этот очевидный и неприятный факт. — Я имею в виду, если вдуматься, чего может добиться мужчина…
— Джошуа, представляешь, если бы можно было жить вечно? Представляешь? Вот здорово.
— Дети, не шумите, я разговариваю по телефону. С Кейт.
— Ой, давайте поедем к Кейт!
— Она обещала нас загипнотизировать.
— Ну пожалуйста!
— Я же сказала, поедем в воскресенье. Мы как раз об этом и говорим.
— Подумай об этом, — произносит Кейт. — Для пятидесяти двух он неплохо сохранился, и…
— Нет, Кейт, пожалуйста, только не очередной мозгоправ, помешанный на Юнге!
— Ладно, ладно, никаких мозгоправов, никаких индуистских гуру, еврейских интеллектуалов и журналистов, старше тридцати пяти и свободных… Забудьте об этом, леди! А жаль… — вздыхает она. — Ты действительно любишь мужчин, правда… Но если задуматься о творческом самовыражении, о многих и многих мирах без и внутри — так ли важна парность?
— Важно присутствие.
— Закажи из Японии.
— В смысле?
— Ты разве не знала, что в Японии разработали абсолютно реалистичных, с температурой тела 96,8[127], с выделениями и прочим — вес, кожа, волосы, — красивый, все время тихонько рядом и молчит…
— Мне все-таки хочется, чтобы иногда он говорил.
— Можно запросто запрограммировать, будет говорить тебе что-нибудь раз в десять минут.
— Я в это не верю. Ты лично знаешь кого-то, у кого такой есть?
— Конечно, богатые люди из Голливуда. Стоят от тысячи долларов и выше. Кукла с внешностью Мэрилин Монро, наверное, стоит…
— Жуть какая.
— Но ведь работает. Мужчины клянутся, что не чувствуют разницы. Правда, женщин, у кого такие были бы, я не знаю, но лет через двадцать пять, а то и через десять, наверняка сделают идеальную компьютеризированную куклу.
— Жаль. Я бы сейчас охотно взяла напрокат для отпуска…
— Я не шучу. Они над этим работают. Разумеется, его запрограммируют разговаривать на разных языках, водить машину, катать тебя на лодке, играть в теннис…
— Наверное, мне все-таки хочется, чтобы другой оставался загадкой…
— И загадку они тоже запрограммируют… И, разумеется, снабдят его каким-нибудь антисуицидальным устройством; сама понимаешь, в таком положении поневоле хочется наложить на себя руки… Разве кто не грустно?
— Со времен Хиросимы не слыхала ничего грустней.
— Но этого не избежать. Разве же не ужасно! Я правда считаю, что романтическая любовь — великий тупик творческой эволюции. Большая ошибка Бога. Ладно. Иди уже к детям. Увидимся в воскресенье за ужином.
— Дедушка звонит…
— Ты же не поедешь этим летом опять в Европу? — трещит его голос в трубке на линии Гарфилд — Нью-Йорк.
— Но, папа, минимум раз в два года из Америки надо выезжать, чтобы не сойти с ума.
Как повторяются некоторые строки…
— Я же не выезжаю. — Произнесено веско в унылой гостиной на другом конце… — Вечно тебя тянет… А если война? Не забудь, где бы ты ни была, нужно сразу же зарегистрироваться в ближайшем американском посольстве, а если нет, ну, тогда пеняй на себя, придется разбираться самой, мне следующей осенью восемьдесят, я только что прошел полное обследование,
