Александр Солженицын - Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3

Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 175

Не застать Алексеева он не мог, Алексеев постоянно сидел на своём месте в кабинете и что-нибудь писал. Так и оказалось: сцепив очки с левого уха и наклонясь совсем близко левым глазом к бумаге, быстро писал.

Николай вошёл. Алексеев встал, поправляя очки.

До сих пор даже и нетрудно – а вот сейчас вдруг трудно: этому генералу, им же на это место поднятому, такому привычному, такому милому, ворчливому, и в комнате, где они были вдвоём, с глазу на глаз, – просто протянуть уже написанную телеграмму почему-то оказалось очень неловко.

Николай замялся. Алексеев тем временем обошёл вокруг стола ближе. Недоуменно.

Чувствуя, что улыбается – и совсем не к месту, улыбкой, может быть, жалкой, Николай вынул сложенный вдвое синеватый бланк и протянул Алексееву застенчиво:

– Михаил Васильевич… Я – вот так решил… Я – перерешил… Пошлите это, пожалуйста, в Петроград…

Алексеев взял бланк, развернул, ещё подсадил очки, стал читать. И вдруг, по острому нахмуру его бровей и строгому взгляду – а у него, оказывается, очень строгий мог быть взгляд, – Николаю показалось, что Алексеев гневается.

Такого между ними никогда не было и быть не могло, но сейчас – так показалось. И у Николая сжалось сердце. И он, чтобы смягчить генерала, поспешил первый сказать:

– Я думаю, Михаил Васильич, это будет хорошо. Мы так всё исправим, всё станет на место. Утвердится.

Алексеев смотрел придирчиво-строго из-под несветлого своего лба, постоянно омрачённого думами. И чуть покосил глазами. И очень-очень тихо сказал, так что и скрипучесть голоса не прозвучала:

– Это – никак невозможно, Ваше Величество.

– Но – почему ж невозможно, Михаил Васильич? – обратился Николай просительно. – Ведь это – моё право, кому передавать престол?

Без обычной предупредительности Алексеев упёрто смотрел из-под нахмура в глаза Николаю. Сказал ещё тише:

– Но оно – упущено, Ваше Величество. Это сделает нас обоих – смешными.

Так он выглядел непреклонно, наброво, так неуговоримо, что Николай не словами, а только глазами решился выразить ему, – пока они близко и прямо смотрели. Глазами выразить тот полуупрёк, который невозможно было полнозвучными словами: «Но ведь и вы же немного во всём виноваты, Михаил Васильич. Давайте же вместе и исправим».

Они стояли молча – и смотрелись. Но Алексеев не моргнул, не смягчился, не отвёл глаз – так и смотрел неуступно, прямо.

А так как словами ничего названо не было, то он мог и не отвечать.

А Николай тоже уже не мог найтись, как ещё. Всё, что он придумал, – вот, он сделал. И теперь искал, куда ему руки деть пустые – опустить, приподнять, взяться за ремень.

Они стояли друг против друга в потерянной паузе, и неизвестно было, как из неё выходить.

Алексеев сказал твёрдо:

– Ваше Величество. Все ваши пожелания относительно Царского Села, и Мурмана, и Англии – я уже телеграфировал главе правительства.

– Спасибо.

– И только одного пожелания, простите, я не счёл возможным сейчас упоминать, по обстоятельствам момента: о возврате в Россию после войны. Сейчас это звучало бы неуместно. А когда подойдёт время, то это само собой…

– Да? – возразил или только хотел выразить возражение Николай. Само собой?.. А всё-таки обидно, почему нельзя сказать о возвращении в Россию.

А с другой стороны – почему они заговорили сейчас об этом, хотя и важном? Произошло затемняющее переключение, и всё неудобнее становилось вернуться к предмету.

Всё неудобнее. А всё – стояли друг против друга. И всё было как будто исчерпано, хоть и уходи, неудобно присесть для разговора. А телеграмма осталась у Алексеева. И хорошо, что осталась.

– Вот так… – сказал Николай, потому что нельзя было совсем ничего не сказать.

– Да… – согласился Алексеев.

С неудовлетворённым чувством, но уже не в силах ничего сделать, Николай шагнул к выходу.

И Алексеев почтительно сопровождал его.

Ниже, на площадке лестницы, ожидал дежурный, подполковник Тихобразов: он пропустил вход Государя и теперь дожидался, чтобы отдать обязательный рапорт.

Государь жестом руки отклонил рапорт и стоял, подглаживая снизу вверх усы двумя пальцами.

И Алексеев стоял, как всегда послушный, руки по швам, в одной – телеграмма.

Ласково-смущённо Государь всё же промолвил:

– Михаил Васильич, так пошлите всё-таки телеграмму.

– Это – невозможно, Ваше Величество, – остро хмурился Алексеев. – Это – скомпрометирует и вас, и меня.

Государь слабо улыбнулся:

– А вы всё-таки пошлите, ну что вам стоит?..

Ещё разгладил усы, большим и средним пальцем. Не дождавшись ответа, протянул генералу руку. Пожал и подполковнику.

И медленно стал сходить с лестницы.

Необычайно медленно, как будто хотел ещё вернуться сказать. Или услышать.

Но ничего не услышав, от середины лестницы пошёл уже без колебаний.

И Тихобразов – за ним.

КОНЕЦ РОМАНОВЫХ-ГОЛШТИНСКИХ …В ТЮРЬМУ величайшего преступника, атамана разбойничьей шайки! – вот голос народа. Ещё позволяют ему издавать манифесты, и он передаёт нас своему брату как наследие!

ОБ ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ ОФИЦЕРАМИ И СОЛДАТАМИ. Российская демократия будет стремиться, чтобы место постоянной армии заняла народная милиция, всеобщее вооружение народа. А в ожидании того – немедленно освободить армию от позорных порядков. Все шаги в этом направлении должны быть сделаны немедленно. Эти первые шаги и есть Приказ № 1.

ОТ СОВЕТА РАБОЧИХ ДЕПУТАТОВ. Граждане! Принимая во внимание, что остановка трамвайного движения сопряжена со значительным неудобством для населения… постановил возобновить трамвайное движение. Население Петрограда приглашается: не препятствовать правильному движению трамвайных вагонов… аккуратно вносить проездную плату… немедленно возвратить ручки на управление вагонов, захваченные в дни восстания…

ТЮРЬМЫ СОХРАНЯЮТСЯ КАК ИСТОРИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ …Отдан приказ о сохранении остатков политической тюрьмы…

Резолюция польских рабочих г. Петрограда. В борьбе с нашим общим врагом – царским правительством, оплотом мировой реакции… для окончательной борьбы возрождённого Интернационала…

…Петроградский комитет Еврейской Социал-Демократической Рабочей Партии (Поалей-Цион)… в помещении гимназии Гуревича общее собрание.

Петроградский комитет Еврейской рабочей партии социалистов-территориалистов приглашает тов. на общее собрание…

Москва. 3 марта по Садовой прошла манифестация портных. На знамёнах «Долой самодержавие!», «Конфискация помещичьих земель». Настроение антиоборонческое. Несколько раз провозглашено «ура» в честь возрождения Интернационала.

Ко всем служащим аптек. Текущие события требуют нашего незамедлительного участия… Кому дороги интересы народной свободы… в воскресенье – общее собрание фармацевтов…

К рабочим печного ремесла. Товарищи печники! Настал момент, когда мы должны принять участие в создании нового порядка… Сплочённым выступлением заявим… 5 марта, в театре миниатюр «Теремок»…

Товарищи гладильщицы! Все организуются и посылают представителей в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов принять участие в создании Свободной России. Неужели и теперь мы останемся позади? Соберёмся в женском Медицинском Институте и обсудим наше крайне тяжёлое положение.

ОТСРОЧКА ПАРАДА. Предположенный на 5 марта парад войскам, который должен был явиться торжеством решительной победы… – отлагается.

Чем ближе к фронту, тем остойчивей и уверенней чувствует себя фронтовой офицер: тут – вся наша мощь, и весь наш дом, подальше от вашей запутанной тыловой жизни. Но в этот возврат Воротынцев не встречал такого успокоения: всё в нём теперь разломилось и никак не соединялось.

А в Унгенах, уже четвёртой своей пересадке, на малом перроне трудно было и в спину не узнать дюжую фигуру Крымова – кажется, не для армии, так тяжёл! Но добирал широтою плеч, а всякая сабля на его боку казалась что-то коротковата.

Сильно обрадовался Воротынцев. Нагнал, взял за руку выше локтя:

– Алексан Михалыч!

Тот обернулся, гулко замычал:

– У-у-у… О-о-о…

Потрясли в рукопожатии.

Бороду – свёл на нет, а усы – большие, набухлые, чёрные.

Хотя оба в одной Девятой армии, но не виделись с осени. Фронт забрал 3-й кавалерийский корпус во фронтовой резерв, в тыл, чтобы тут кормить легче, а дела им сейчас не было.

Лишь на пять лет старше Воротынцева, Крымов, однако, после всех потрёпов выглядел старовато. За эти годы ему досталось. Да как всем нам.

Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 175