Запертый сад - Сара Харди
Тени становились все длиннее. Толпа постепенно редела. Молодежь потихоньку двинулась в сторону «Головы королевы», родители подбирали уставших детей, остальные отправились по пыльной дороге, обсаженной цветами, все еще смеясь и болтая.
Стивен остался один.
Он сел на ступеньки павильона. Ну вот, он выжил. Опять. Кинулся под ноги обезумевшему стаду – и даже это его не смогло убить.
Когда он закрыл своим телом девочку, а стук копыт с каждой долей секунды раздавался все ближе, он думал: ну вот наконец-то все и закончится, и не каким-нибудь трусливым способом, не от собственной руки, вполне даже искупительно. Можно же отдать жизнь, спасая кого-нибудь другого?
Только он по-прежнему торчит здесь, посреди залитого вечерним летним солнцем пейзажа, и бог знает сколько лет и зим еще впереди. Ему совершенно не хотелось видеть Элис с ее головной болью, или что там еще она напридумывала. Он пошел не к дому, а в противоположном направлении, в сторону деревни.
Он редко ходил по этой заброшенной тропке. В последний раз, наверное, в 1939-м, в первое военное Рождество, с братом. Они спорили. Джеймс уверял, что Франция – народ и армия – поднимутся на борьбу с Германией. Стивен такого оптимизма не разделял.
«И я был прав», – думал Стивен, обходя поросль терновника. Поспешность, с которой Франция согнулась перед фашистами, его не особенно удивила. Он вдруг почувствовал с некоторым ужасом, что по щекам текут теплые слезы. Он и припомнить не мог, когда в последний раз плакал. Но боль и весь этот нелепый день подточили его силы, самоконтроль пошатнулся. Он смахнул слезы: нельзя сравнивать ломоту в плече с тем, что пришлось, должно быть, вынести Джеймсу.
Эх, Джеймс. Его бесстрашный до безрассудства старший брат почти наверняка угодил в какую-нибудь ловушку. Стивен сталкивался с таким неоднократно – люди, вроде бы в доску свои, выдают тебя, чтобы выслужиться перед гестапо. Воображение рисовало чудовищные картины, его затрясло, он замедлил шаги, опасаясь, что сейчас упадет.
В конце концов он остановился и просто сел на землю, опустив голову между колен. Почему он выжил? Почему он, не Джеймс, не все те мужчины, женщины и дети, погибшие во цвете лет? Почему не та невинная душа, чей труп и сейчас висит у него на шее?
Если бы можно было просто сдаться. Этой тропинкой никто не ходит. Просто лечь в грязь, и все. Его несколько дней не найдут.
«Только это ведь и есть твое наказание, – сказал он себе. – Продолжать – даже если пришел в негодность на девяносто девять процентов, пользуйся оставшимся процентом». Именно это он вбивал в своих людей: «Найдите в себе то, что еще живо, и цепляйтесь за это, чтобы выжить». Он достал таблетки морфина, которые дал ему Даунс, кинул пару в рот. «Вперед! – приказал он себе и поднялся. – Вперед!»
Таблетки были горькие, его затошнило, страшно захотелось пить. В памяти крутились обрывки нестерпимо жаркого военного дня. Он тогда остановился возле дома кюре, попросил воды, а хозяин спустил на него собаку.
«Все это забудется, – думал он, сшибая крикетной битой верхушки придорожной крапивы. – Все мы будем герои, когда придет пора сочинять книжки по истории, вся наша ненависть испарится как не бывало».
Он вышел на развилку, откуда одна из дорожек вела к задней стороне церковного двора. Каменная кладка стены частично развалилась, и он пролез в расщелину. Никто не вечен, сказал он себе, рассматривая покрытые лишайником могильные плиты. Вот что точно можно гарантировать – что через пятьдесят лет ты тоже будешь лежать среди маргариток и ромашек, сверкать в вечерних лучах солнца.
Пятьдесят лет. Он остановился, подсчитывая. Шестьсот месяцев. А дней сколько? Триста шестьдесят пять на пятьдесят? Еще же високосные? Нет, слишком сильно болит голова. Надо сесть где-нибудь в прохладном месте, дождаться, пока таблетки подействуют. Ну вот церковь. Ореол ханжеского лицемерия ему претил, но по крайней мере, в старом здании будет тихо.
Глава 40
Стивен думал, что в церкви никого не окажется, но, стоило ему ступить в проход, со скамейки перед алтарем вскочил Айвенс. В лице викария читалась такая нежность, что Стивен на мгновение подумал – вот он, истинный лик христианства, он вступает в обитель чистой любви.
Однако улыбка Айвенса в то же мгновение сменилась выражением открытой враждебности. Он остановился, выпрямился, расставив ноги и скрестив руки на груди. «Это морфин, видимо, сбивает меня с толку», – подумал Стивен и сказал:
– Простите, не хотел вас беспокоить, ваше преподобие.
– Что вам нужно?
– Ничего, – сказал Стивен, удивленный накалом враждебности, исходившей от Айвенса. – Я пошел.
– Погодите! – неожиданно рявкнул Айвенс и быстро подошел к нему. Его лоб был покрыт потом, он тяжело дышал.
– Мистер Айвенс, – сказал Стивен, недоумевая, что вывело священника из равновесия, – у вас все в порядке?
– Вы пришли, чтобы вознести хвалы за свою жизнь?
– Что?
– После вашего героического деяния. Вы же спасли жизнь Джулиет Даунс – благодарение Богу за это. Но героизм ли это?
Викарий говорил так торопливо и невнятно, что Стивен задался вопросом, не пьян ли он – хотя на разделявшем их крошечном расстоянии он чувствовал в его дыхании нотку мяты, и только.
– Понимаете, – сказал викарий, – когда я услыхал, как вы бросились наперерез стаду, я вспомнил одного человека, который в Блиц всегда первым кидался в горящий дом спасать ребенка. Какой герой, говорили все вокруг. Только он был болен, тот человек, и ему казалось, что лучше сгореть заживо, чем умирать мучительной и долгой смертью, терпеть, страдать, угасать от болезни – а об этом, сэр Стивен, вы не имеете ни малейшего представления.
– Айвенс! Да что с вами такое?
– Я хочу знать, почему вы считаете себя вправе превращать жизнь окружающих людей в ад.
Сошел он с ума, что ли, этот викарий?
– Я не понимаю, о чем вы.
– Правда? – саркастически сказал Айвенс. – Ну позвольте я вам объясню. Вы пренебрегаете всеми обязанностями – обязанностями хозяина Большого дома. Перед окружающими людьми. Перед собственной женой, над которой вы издеваетесь, которую унижаете на глазах у других.
– А, перед женой! Понятно. Она, что ли, на меня нажаловалась?
Глаза Айвенса как будто залило чистой ненавистью, и Стивен, осознав, что он так и держит крикетную биту, положил ее на скамью подальше и постарался взять себя в руки.
– Ни разу, – сказал Айвенс, – ни единого разу ваша жена не сказала про вас худого слова. Стыдно вам так говорить.
Что правда, то правда
