Доктор - Андрей Юрьевич Убогий
Последний вагон дизель-поезда, в который я влез, подтянувшись на поручнях, – распухшие ноги болели и слушались плохо – оказался пустым. Было похоже, что его только что вывели из-под бомбежки – настолько он был раскурочен, разбит.
Когда дизель тронулся и кирпичные стены пакгаузов поплыли за грязным стеклом, показалось, что все это было когда-то со мной, только очень давно. С унылыми городскими окраинами – с ангарами, будками и заводскими цехами, с кран-балками, что возвышались над грудами ржавого лома, – я расставался легко, как с мучительным сном. Сырой свежий ветер, тянувший в разбитые окна вагона, так меня утешал, словно в тех перелесках-полях, куда нес меня поезд, ожидалась какая-то новая жизнь. «Странно мы, люди, устроены, – думал я, глядя в мелькавшую рябь черно-белых, прозрачных березняков. – Умом понимаешь, что больше тебе ничего не покажут, что все уже кончено, а душа все равно ожидает чего-то…»
Громыхнул под колесами мост, промелькнуло коричнево-пенное, мускулистое тело реки – и опять мы катили над волнами бурых полей, уже совершенно свободных от снега.
Я вспомнил о плове, который мне дали в больнице. Есть совсем не хотелось, но выбросить этот последний подарок не поднималась рука, и я стал есть прямо пальцами, запуская их в жирный пакет. Нараставшая сытость туманила голову; управившись с пловом, я лег на лавку и задремал.
Меня разбудили и вытолкали из вагона в каком-то поселке (название я позабыл), где рядом с железнодорожной платформой была автостанция.
«Спас-Углы», – прочитал я табличку на заляпанном грязью борту автобуса. Водитель курил, открыв дверь кабины. «Спас-Углы – это мне подходяще», – решил я и обратился к шоферу:
– Слушай, друг, не подбросишь до Спас-Углов?
– А какого ты там рожна позабыл? – Водитель угрюмо взглянул на меня.
– Я-то? А я тамошний, – соврал я. – Ну, то есть родом оттуда.
– Ну тогда залезай! – Водитель вздохнул, бросил в лужу окурок и хлопнул разболтанной дверью кабины.
– Только это… – сказал я ему, уже из салона. – У меня денег нет.
– Ну ты красавец! – почти восхитился водитель. – Да что ж за день нынче: все ездят бесплатно!
– Что ж, вылезать?
– Да уж ладно, сиди. Скажи, дед, спасибо, что мне все равно в эту сторону ехать.
И мы покатили. На выезде из поселка в автобус подсело еще несколько человек. Все они были знакомы с водителем, по-свойски здоровались с ним, а после, усевшись напротив друг друга, продолжали давно, видно, начатый разговор о посадке картошки.
– Я, знаешь, каким удобрением пользуюсь? – перекрикивал шум мотора хмельной краснолицый мужик. – Я по две кильки бросаю в каждую лунку. Картошки потом собираю – ведерко с куста!
– Да ты что?! – изумлялся его собеседник. – Я б не выдержал, сам бы всю кильку сожрал!
– А я так и делаю, – хохотал краснолицый. – Две штуки в лунку, а две – себе в рот!
Пока я их слушал, мне было не так одиноко. Но стоило мне ненадолго отвлечься от их оживленной беседы, приникнуть к окну, как опять я себя ощущал одиноким измученным волком, которому нужно одно: помереть без помех и без чьих-либо взглядов.
Места, где мы ехали, были очень красивые. Над черно-белою рябью березняков розовел дым ветвей, за которым сквозила небесная синь. По низинам блестела вода. Минут через сорок автобус притормозил, и водитель мне крикнул:
– Дед, вылезай! Я в Спас-Углы не поеду: сам видишь, дороги какие. А деревня твоя за бугром, километра четыре отсюда.
Я долго смотрел вслед автобусу, который, все уменьшаясь, то появлялся вдали на пригорке, то исчезал. Казалось, что этот автобус увозит последнюю связь с человеческим миром.
«Ну что, двину в сторону Спас-Углов? – спросил я себя самого, переминаясь на грязной обочине. – Пожалуй, что так – не стоять же на месте?»
День угасал, и красневшее солнце клонилось к закату. Я ковылял, увязая в отмякшей земле. Ноги тут же промокли. Проселок местами почти исчезал: приходилось брести наугад по прошлогодней траве и по талой воде. Название «Спас-Углы» меня чем-то манило. «Как будто и вправду я родом оттуда», – думал я, отирая вспотевший пылающий лоб.
Скоро я изнемог. Стало ясно, что до темноты мне к деревне не выйти. «Ночевать где-то здесь? – думал я, озираясь и трудно дыша. – Но у меня нет даже спичек. А хоть бы и были – костра в этой сырости не развести…»
На счастье, за перелеском мне встретился стог соломы-старновки.
– Ну, слава те, Господи, – бормотал я, разрывая руками пещерку в сопревшем, мышами пропахшем стогу. – Мне опять повезло: будет, где ночевать…
LXII
В стогу я лежал, как зародыш внутри набухающей почки. Меня окружал прелый дух прошлогодней соломы – и жизни в нем было больше, чем тления. Чем-то даже бродильным, хмельным пробивало сквозь хлебную прель – и во мне, пока я лежал в полудреме, бродили хмельные и легкие мысли. Казалось, что я невесомо лечу сквозь пахучую тьму, сквозь мышиные шорохи-писки – и совершенно не чувствую тела, которое, если честно сказать, уж давно опостылело мне…
Подо мною журчала вода – ручеек пробивался под стогом – а вверху переливом звучали протяжные крики гусей. Это все наполняло меня волнующим, острым томлением счастья. Казалось, меня ждет бесконечная, полная радости жизнь – и ожиданиям этим ничуть не мешало сознанье того, что я скоро умру.
Временами я все же задремывал – и во сне видел крыши домов, колокольню вдали, над темнеющим липовым парком, блистающий пруд с рыбаками, тащившими бредень. «Что за деревня? – спрашивал я самого же себя. – Ах, да: Спас-Углы…» Потом мне мерещилось стадо коров, что мычащим потоком заполнило деревенскую улицу, и я слышал отрывисто-сочное щелканье пастушьих кнутов. Эти удары все чаще врывались в мой сон, пока я, проснувшись, не понял, что это погоныш, болотная курочка громко свистит где-то неподалеку.
Вот он-то, погоныш, меня окончательно и разбудил. Я вылез из стога. Восток розовел, а на западе тлели последние звезды. Деревья стояли в тумане. Все вокруг было сочным, напитанным влагой: на каждой торчащей соломине стога висела тяжелая светлая капля.
«Ну что, пора двигаться дальше?» – спросил я себя самого. Казалось, я стал самому себе посторонним. Будто в эту вот ночь, что
