Имитация - Елена Эдуардовна Бодрова
– Увидела и сразу подумала о тебе. О том, что ты любишь играть на фортепиано. Просто играть.
Ощупал карманы – вдруг рояль все еще там, вдруг… но откуда ему быть? Пусто.
22.02.2019.
– Пустота. Ее не преодолеть. Я пробовал.
Валерия молчала. Теперь мы оба смотрели на белый блик, плавающий в моем кофе.
– Пустота? – сказала она наконец.
– Да.
– Илья.
– Что?
– Я должна тебе кое-что вернуть. То, что забрала.
– Что? Ты у меня ничего не заби…
Почувствовал ее губы, и меня начало вращать и покачивать. Стены поехали. Я закрыл глаза, потому что не смог иначе. Пустота, о которой я только что говорил, начала приобретать облик – неизведанный, сладкий и далекий. И вдруг все оборвалось. Я словно упал с большой высоты и расшиб себе что-то, но не тело. Нечто более хрупкое.
Валерия уже поднялась, в руке держала свою сумку и что-то говорила мне.
– Двадцать восьмого февраля? – дошло до меня. Наверное, она повторила это несколько раз, чтобы я наконец услышал.
– Да.
– Я приду.
19.02.2019.
– Подожди, Илья, минутку. – Он стал копаться в своей сумке советских времен. Зашелестел пакет. Юрий Васильевич выудил несколько конфет и пару маленьких круглых печений.
– У меня сын умер одиннадцать лет назад. Помяни. – Он протянул мне горсть.
Перелистнул сразу много страниц назад.
Знакомство с Геной. Мы тогда сели за одну парту. Гена попросил карандаш, а у меня не было запасного. В итоге он писал ручкой и вышло неопрятно, с помарками и зачеркиваниями. А в конце урока сказал, что его зовут Гена. Я усмехнулся.
Так мы стали друзьями.
За несколько страниц до этого – поступление в консерваторию. Экзамены, волнения; когда играл программу по фортепиано, очень дрожали пальцы.
Ракоход. Листай свою жизнь от конца к началу, как тетрадь, вот и весь ракоход. Именно это я и делаю – листаю жизнь. Не свою. Жизнь сына. Ту, которую он мог бы прожить. Ту, которую я для него придумал.
1.03.2008.
В очереди его нет. Озираюсь, верчу головой, – может, в стороне стоит? Он скромный мальчик, мог и посторониться, если кто-то толкнул или еще что.
– Илья! – кричу. Поворачивается какой-то неформал с длинными волосами. И сразу отворачивается: понимает, что не его зовут.
Подхожу к билетерше.
– Извините, вы не заметили, в лабиринт заходил маленький мальчик лет восьми? Волосы светлые, глаза как будто испуганные.
– Думаете, всех упомнишь? Хотя… вроде был такой. Зашел с братом.
– С каким братом? – одними губами переспрашиваю я. Удивительно, но билетерша меня слышит.
– Высоким пареньком, тоже светловолосым. И глаза тоже какие-то странные…
Вырвано несколько страниц. Дальше дописано другой ручкой:
– Вон тот парень был в лабиринте с вашим сыном. – Билетерша тычет пальцем. – Вон тот. Видите? Тот. Спросите, может, он заметил, куда подевался мальчик.
Я бегу к парню, хватаю за плечо, он оборачивается.
– Извините, вы не знаете, где мальчик, с которым вы были в зеркальном лабиринте?
– Конечно знаю, – отвечает парень, дружелюбно улыбаясь. – Ваш мальчик у будки со сладостями.
Я смотрю, куда он показывает. «Жизнь в сладость» – гласит табличка. У витрины стоит Илья и, задрав голову, разглядывает белые мотки сладкой ваты за стеклом.
Бегу. Долго. Как сквозь толщу воды бегу. Так бывает во сне – стараешься изо всех сил, но едва движешься.
Бегу, бегу, бегу.
– Костя! – кричу.
Он оборачивается. Он радостно улыбается. Все хорошо. Я нашел его. Все хорошо. Все хорошо.
Прикрываю глаза рукой. Не хочу, чтобы она заметила, если вдруг обернется. Но она не оборачивается. Знает, что не нужно, что рано оборачиваться. Она терпеливо ждет, когда я дочитаю тетрадь до конца.
28.02.2008.
…я тогда вышел в подъезд и долго курил.
– Чего ты сбежал? – это Костя. Наверное, жена отправила его за мной: слишком долго отсутствую.
– Мой сын – трус. Испугался масок.
– Ты серьезно? – усмехнулся Костя. – Ему всего восемь лет.
– Характер закладывается с детства.
– Не преувеличивай. Парень перепугался, что под маской оказался не папа, а чужой дядька, – усмехнулся Костя. – Возвращайся, пока его спать не уложили. Поздравь хоть.
Я потушил сигарету в консервной банке, вечной спутнице подоконника в подъезде.
«Ему всего восемь лет. Он не трус, просто маленький», – повторял я про себя, пока шел вверх по лестнице, чтобы пожелать сыну спокойной ночи.
Конец тетради. Вернее, начало.
Утыкаюсь лбом в ель, у подножия которой табличка. Поверх таблички аккуратно сложенные увядшие цветы.
«Надо заменить на свежие», – думаю.
Смотрю на цветы. Они пахнут, как пахло в детском садике. Смесью сладковатого вишневого киселя и геркулеса. Илья с трудом, медленно перешагивал ступени – они были слишком высоки для него. Оборачивался. Не выдерживал и бежал обратно – ступени давались легче. Обнимал меня за шею и целовал в щеку. Чтобы Илья все-таки ушел в группу, я давал ему с собой конфету нашей фабрики. А потом смотрел, как он снова – долго, медленно, вечно – перешагивает сложные для него ступени.
Когда маленькая спина скрывалась за поворотом лестницы, я тоже уходил.
VII. Кода
(ит. coda – конец; заключительное построение в музыкальном произведении)
* * *
– Когда ваш муж прибежал в консерваторию, думая, что он Илья, и принялся разыскивать своих несуществующих друзей, я первым делом решила, что это диссоциативная фуга на фоне зарождающейся диссоциации личности.
Дверь в мою комнату не потрудились закрыть плотно. Я слышал голоса с кухни, пусть и приглушенно. Фуга…
– Диссоциативная фуга? Что это? – спросила жена.
Фуга – это бег.
– Бегство от травмирующей реальности. Физическое бегство, не в переносном смысле, – пояснила Анна Ивановна. – Если бы это оказалась фуга, неизвестно, как далеко мог бы убежать ваш муж. Мог даже переехать в другой город, пациенты с фугой часто так делают. Полностью забывают всю личную информацию, даже имя и адрес. Потом, когда память возвращается, с удивлением обнаруживают себя в незнакомом месте. Будь это фуга, ваш муж мог убежать и не вернуться. Исчезнуть.
Я разглядывал потолок. Черные тени заняли свое место и
