Сделаны из вины - Йоанна Элми
Почему, спрашивает девочка.
Потому что не повезло.
Его прадедушка был одним из первых партизан, сообщает он. В Македонии.
Что такое партизан, спрашивает она.
Человек, который очень верит в хорошую сначала, но невозможную идею. Потом, как бывает со всеми идеями, она изменилась и превратилась в кошмар. Когда-нибудь она все это поймет. Не сейчас. Сейчас ей достаточно знать, что после первой войны многие солдаты были недовольны, голодали. Многие из них стали калеками, не только в Болгарии, по всей Европе. Она вспоминает большую карту мира в своей комнате. На ней изображены Эйфелева башня, медведи в России, большая кружка пива с колбасой в Германии и розы в Болгарии, но недовольных солдат нигде нет.
Как зомби, спрашивает малышка.
Он смеется. Как зомби. Но им не повезло, они не умерли, им предстояло так и жить дальше. На улицах их избегали, пугали ими детей.
Ей становится грустно. Мама назвала бы таких людей неблагодарными.
Некоторые из этих солдат не хотели больше царя. Хотели республику и даже назначили главным Стамболийского — ты знаешь, кто такой Стамболийский, спрашивает он.
Она знает. Проспект!
Он снова смеется. Об этом она тоже узнает потом.
И что случилось, спрашивает она.
И ничего не случилось, как всегда. Позже кто-то придумал немного приукрасить эту историю и использовать ее для промывания мозгов. Промывание мозгов — она представляет, как кто-то наливает ей в ухо средство для мытья посуды, а затем берет длинную проволоку, которой мама прочищает слив в мойке…
Пап, говорит она через минуту, бабушка сказала, что до коммунистов — знанием этого слова она особенно гордилась, роняя звуки с губ как виноградины, коммунист, ничего, что она еще маленькая, а это слово больших, не нужно ждать, когда она вырастет и поймет его, — что до коммунистов не было ничего плохого, что царь был очень добрым к людям и все жили лучше, а потом у бабушки все отобрали, и ей пришлось сбежать в город, чтобы выжить.
Люди всегда думают, что раньше было лучше, отвечает он. Путают времена со своей молодостью… Твоя бабушка страдала, но до нее страдали другие, и после нее люди тоже будут страдать. Кому как повезет. Вот и всё.
Она не понимает, но не спрашивает еще раз. Не хочет, чтобы папа подумал, будто она маленькая и глупая. Ей нравится, когда он что-нибудь ей рассказывает, когда он говорит с ней.
На обратном пути папа останавливается перед круглосуточным магазином.
Ты умеешь хранить секреты, Яна, спрашивает он ее.
Конечно, умеет, она большая девочка. Не расскажет маме о пустой бутылке, которую папа выбрасывает перед тем, как подойти к дому.
ночь
Это произошло зимой 2011 или 2012 года, мы с моим первым парнем шли ко мне домой, в квартиру на улице Царя Симеона. Был самый сильный снегопад за последние уж и не знаю сколько лет: огромные сугробы, гололед, идти мука. От метро путь пролегал мимо автобусной остановки перед домом; там стоял бездомный, вонючий и оборванный, пьяный в хлам. Мне показалось, что я его знаю: наверное, видела его раньше.
Я не поняла, что он мне сказал, даже не разобрала, мне ли. Просто увидела, как мой парень подошел к нему — в детстве он занимался боксом, так, ничего особенного, как и он сам не был чем-то особенным, я не верила, что заслуживаю чего-то особенного. Среди бела дня в присутствии всех, кто был на остановке, он его ударил: один, два, три раза — прямо по лицу. Никто не шевельнулся, никто ничего не сказал. Оборванная фигура собрала свои бутылки и, поскуливая, побрела в сторону парка.
Я почти ничего не помню об этом дне дальше, кроме нескольких капель крови на сигаретном пепле в снегу.
Несколько дней думала об этом бездомном. Я не видела своего отца больше десяти лет. Бросил ли он пить, или стало еще хуже? Насколько хуже? Когда он ушел, мама стала мне повторять, что, если я встречу его на улице, он меня украдет. Чтобы доказать, что я верна ей, что люблю ее, мне нужно было его ненавидеть и бояться. Она постоянно звонила мне, просила не выходить на улицу, плакала по утрам после кошмаров, повторяла, что я должна о ней заботиться, быть лучше, не быть как он.
Постепенно я перестала бояться: даже если бы мы встретились на улице, мы бы друг друга не узнали. Но я никогда не отворачиваюсь от пьяного бездомного и спрашиваю себя, не ищет ли где-нибудь его дочь.
10.
— Вы идите, я своим ходом, — говорю я Данчо.
— Что такое? Точно?
— Да, все нормально. Хочу пройтись.
От дома той женщины-врача до нас достаточно далеко, но мне требуются воздух, время. Я смотрю, как машина отъезжает, делаю несколько шагов и чувствую вибрацию телефона в кармане. Колеблюсь, отвечать или нет. Наконец скольжу пальцем по зеленому кружочку на экране и спасаюсь в рассказах бабушки, подальше от мелодии «К Элизе».
Она познакомилась с моим дедушкой в Ловече, где училась на лаборанта ветеринарной лаборатории, а он — на фельдшера. Ей было двадцать два, а ему — двадцать семь.
Он высокий, пожалуй что красивый, с хорошими манерами — парни хотели с ним дружить, девушкам он нравился. Она никогда не считала себя красавицей и всегда в шутку называла себя правнучкой Чингисхана: широкое лицо, крупные скулы, русые волосы, пестрые глаза. Я видела ее фотографии до замужества, до родов. Она могла быть с кем угодно. Почему она выбрала его?
— Пора было замуж, я ему нравилась и не находила в нем ничего, что не нравилось мне, и матери с отцом он нравился, так что… Его мать сказала, что я похожа на сороку — метр с кепкой и худая, точно палка, — как мне носить мешки с кукурузой? Не знаю, как я не поняла еще тогда.
И в детстве, и годы спустя мне не попадались фотографии с их свадьбы. Я жадно перебирала порыжевшие снимки с потрепанными белыми краешками, искала знакомые лица. Кадры праздников имелись: вот дни рождения, посиделки, крестины каких-то двоюродных братьев, теток, теток братьев, братьев теток… и ни одной с их свадьбы. Она завещала мне так много дат и годовщин, но только не годовщину своей свадьбы.
Видно, какие фотографии сделаны до свадьбы, а какие — после. Длинные волосы вдруг вдвое-втрое короче, темнее, хитринка
