Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

«я». Есть зверь по кличке homo sapiens, который рождается, меняется, употребляет местоимение «я» и умирает. Определять «личность», искать критерии её непрерывности – мне это всё давно не интересно. Если требуется юридическое определение – ну, пускай мозг будет «личностью». В будущем, когда воспоминания научимся стирать и записывать, придумаем другое какое-нибудь определение…

Но это моё мнение. Многие уважаемые коллеги, разумеется, думают иначе. Многие упорно ищут критерий, который свяжет восьмилетнюю школьницу из Ленинграда и сорокалетнюю философку из Берлина. Свяжет в единую «личность», в одно прочное «я». Так свяжет, что не подкопаешься.

Одна популярная связка – психологическая непрерывность. Идея очень простая: от «меня» под стулом филармонии до «меня» в Юрмале на полу идёт, течёт сплошной поток сознания. Значит, школьницу и философа связывает непрерывное чувство «себя». Чувство это обрастает знаниями, копит воспоминания, теряет воспоминания, но по сути не меняется как будто. Так и будет себе тянуться, пока не погаснет заодно с энцефалограммой. Приятная такая, простая, интуитивная идея, да?

Жаль, что приятные, интуитивные идеи редко куда годятся. У психологической непрерывности уйма проблем. Самая очевидная в том, что этой непрерывности не существует. Связка рваная, рваная тысячекратно. Даже если не брать в расчёт обмороки и другой форс-мажор, даже если сны включить в поток сознания, всё равно этот поток обрывается каждую ночь. Как минимум один раз. Вот в этом еженощном разрыве и заключается проблема перемычки.

Очевидные проблемы не всегда самые страшные. Те, кому дорога психологическая непрерывность, запросто обходят вопрос перемычки. Одни говорят: поток сознания продолжается и в бессознательном состоянии, в виде потенциала, что бы это ни значило. Другие вообще отмахиваются: мол, перерывы не в счёт! Мол, главное, что возобновляется поток!

Даже скептикам вроде меня – тем, кто не верит в единство личности на больших отрезках времени, – даже нам эта проблема не сильно интересна. Мы же так и так думаем, что определять тождество личности от первого лица, искать связку в наших ощущениях – занятие, бесплодное по определению. Зачем нам размениваться на частные дырки в пустой идее?

Но Кира и мадмуазель А. меняют дело. Они ставят проблему перемычки ребром. Таким ребром, что, по-моему, становится неприлично искать в потоке сознания, в наших ощущениях критерий чего бы то ни было. Синдром подёнки сворачивает весь этот бизнес. И Дана моя сразу это поняла. Как только наткнулась на Ребуль-Лашо в библиотеке.

Кто из меня был в Грузии

Бельская потянулась к чашке с вином. Сделала глоток. Поставила чашку обратно. Спросила, не глядя на меня:

— Костя, вы увлекающийся человек?

Я почувствовал сладенькое дежавю. Неловко пошевелился на стуле. Последний раз такой вопрос мне задавали почти двадцать лет назад, накануне долгой мороки, которую люди, не испорченные постмодернизмом, трогательно называют «большой любовью». Но тогда, конечно, спросили на «ты»: «Ты увлекающийся человек?» В то время все красивые, обчитавшиеся книжек зрители в одноимённом театре были со мной на «ты». Они вечно не договаривали, вечно намекали, тушевались, отмалчивались, как будто невзначай брали за руку, когда мы шли по парапету, жмурясь от мартовского неба над мутной Невой. Но обращались на «ты». Теперь, когда никому больше нет восемнадцати, никто не тушуется и никто не молчит; все всё выкладывают в лоб. И обращаются на «вы». В гранитной русской литературе было наоборот. Ну, и старели там быстрее. А так всё по сценарию. Всё в праздничной атмосфере интертекстуальности.

— Бывает, — ответил я.

Ответил с учётом того, что Бельская спросила не меня. Она спросила риторического спарринг-партнёра. И ему же призналась:

— И у меня бывает. Но именно что «бывает». Подступит, встряхнёт, схлынет — и снова эти дни бесконечные, когда живёшь на автомате… И потом, ну даже когда увлечена чем-то – не знаю, как у вас, – я вот никогда не могу слиться до конца со своим увлечением. Всегда чуть сбоку где-то стою, поглядываю скептически, посмеиваюсь. Уличаю себя в каких-то мотивах неприглядных, в эгоизме, в нарциссизме, в позёрстве…

Она повторила операцию с чашкой.

— Профессиональная травма, — осторожно пошутил я.

— Угу. — Бельская охотно улыбнулась. — Может, и с Даной так будет когда-нибудь. Надеюсь, что нет. Я-то ещё со школы травмированная. А Дана – понимаете, Костя, она увлечена без остатка. Со стороны это на влюблённость похоже. Да какое «похоже» – это влюблённость и есть. Представьте, если б можно было влюбляться в работу, в задачу поставленную, в загадку, которую надо разгадать. Влюбляться, как… Вы помните, когда последний раз влюблялись по уши?

Я помнил.

— Вот если бы так втюриться в работу, да? — Она ненадолго подняла глаза в мою сторону, ища согласия у спарринг-партнёра. — Если бы влюбиться, как Дана или как Саша ваш… Не важно уже, во что или в кого… В ту же Киру, в конце концов… Ооо, Кира… — Бельская помотала головой, словно стряхивая наваждение. — Я, представьте, узнала про Киру не где-нибудь, а в Грузии. Конференция была в Тбилиси медицинская позапрошлой осенью, по клинической психологии. Я не выступала сама. Поехала больше на Грузию посмотреть, покататься по горам и виноградникам. Последний раз ездила в детстве, маленькая совсем, запомнила много-много солнечного воздуха… Мороженое из металлических вазочек на широкой улице… Вы были в Грузии, Костя?

В этот раз она взглянула на меня иначе. Как будто вопрос предназначался именно мне, а не спарринг-партнёру.

— Был, — сказал я. — Когда же это?.. Пять лет назад. Первый раз. В детстве не довелось…

Моя рука, лежавшая на спинке стула, впилась пальцами в лакированное дерево. На фига? На фига я сказал «не довелось»? Нельзя по-человечески было ту же мысль выразить? «В детстве не свозили?»

— Но у меня, кстати, в голове похожие были картинки, — торопливо добавил я, стараясь заглушить, загладить своё ни в чём не повинное «довелось». — С детства казалось, что уже видел Грузию, видел много-много солнца, много воздуха и деревья видел такие огромные, тенистые на широком проспекте, и даже чуть ли не – даже мороженое в железных вазочках теперь мерещится, после ваших слов… Но и без мороженого – точно: была такая псевдопамять о Грузии… Выросла из кино, из музыкальной открытки с песней Нани Брегвадзе… Помните, такие открытки делали, с нашлёпкой в виде пластинки? С отверстием? Можно было на проигрыватель… Шипело, трещало страшно…

Я смущённо захихикал.

— Вы уверены? — спросила Бельская голосом заговорщика из детского фильма. — Уверены, что в детстве не были в Грузии?