Ваня-Любаня в стране вежливых людей - Дмитрий Михайлович Кубраков

– О’кей, начнем со второго, а там поглядим, – охотно согласился Смит. – Судя по внешнему виду, дружище Арни, ты – человек искусства?

– Я? А что, пожалуй. Хороший цирк – это высокое искусство!

– Цирк? О, кажется, я начинаю что-то понимать. Если ты будешь показывать этих уникальных уродцев в цирке, то на ваши представления раскупят билеты на десять лет вперед! Супершоу-бизнес! Йес?

– Это что за средневековые ужасы? Ты меня за уголовника принял? – возмутился Арнольд Леопольдович. – Эти ребята – прирожденные воздушные гимнасты! Ты видел, как они по веревочной лестнице вскарабкались? В два счета, ловчее обезьяны. На одних руках, почти без помощи ног! Я им шикарный номер поставлю, народ будет замирать, визжать и плакать от восторга!

– О’кей, Арни. Ты молодец. Я открываю карты. Если ты поможешь мне вывезти эту парочку за границу, я тебе помогу устроить в Лас-Вегасе собственное цирковое шоу. И они там будут… как это по-русски… о! гвоздь программы! Честное американское! По рукам?

– А чего сразу за границу-то, Мишань? А вдруг им и дома хорошо?

– О’кей. Дома так дома. А скажи мне, дружище: держать таких уникальных ребят в полной безвестности в дремучих лесах Подмосковья – это есть хорошо? А я хочу им весь мир подарить! И – их всему человечеству! Тоже подарить. Или это есть плохо, Арни?

Арнольд Леопольдович допил пиво, посмотрел куда-то вдаль сквозь пустую соломинку, прищурился…

– Шоу в Лас-Вегасе, говоришь? Шут с тобой, согласен.

Они договорились встретиться послезавтра в ГУМе, ровно в полдень, в роскошном платном туалете на первом этаже, чтобы спокойно обсудить детали операции по контрабандному вывозу уникального живого товара за границу. Назвали операцию просто – «Чемодан».

Арнольд Леопольдович не предатель, вы не подумайте… Он просто директор маленького передвижного цирка. Кстати, очень неплохой директор. Он любит своих цирковых артистов, и двуногих, и хвостато-четвероногих.

Но еще больше он любит зрителей, которые искренне восхищаются мастерством двуногих и хвостато-четвероногих артистов.

Но еще больше он любит деньги, которые зрители выкладывают за билеты, чтобы посмотреть представление и восхититься мастерством цирковых артистов. Как двуногих, так и хвостато-четвероногих.

Последнее время его цирк еле-еле сводит концы с концами, кочуя по маленьким городишкам великой страны. О выходе на международную цирковую арену Арнольд Леопольдович давно перестал даже мечтать. И вдруг – такой неожиданный подарок судьбы в лице спортивного парня в футболке и бейсболке, а между ними – улыбка и темные очки. Он прямо волшебник какой-то, этот Миша. Цирковое шоу в Лас-Вегасе! Это ж надо, а?! Убиться можно.

…Вот какую интересную историю мог бы поведать старлею Маше черный кругленький GPS-маячок, если бы умел говорить. Но он умеет только подсматривать и превосходно ориентироваться в пространстве. А еще немножко подслушивает – в него встроен помимо видеокамеры еще и маленький микрофон. Поэтому шпион Миша уже в курсе, о чем няня рассказала по секрету этим удивительным русско-сиамским близнецам.

А старлей Маша даже не догадывается, какая опасность нависла над Ваней-Любаней…

Глава девятая, бессонная

Ночь с сегодня на завтра получилась беспокойная, проваливающаяся, ворочающаяся с боку на бок. Не поспал как следует почти никто.

Старлею Маше Красотухиной не спалось потому, что ее будущее зависело от человека, который ей категорически неприятен, но которому она обязана подчиняться, – от майора Смершова. Если завтра майор перед ней извинится, она остается работать в «Сиаме-13». Если не извинится – она уходит. И разлучается с человеком, который ей очень интересен и приятен и которого она неожиданно открыла для себя там, в небе и в зоопарке, – со старлабом Костей Кукарекиным. Маше даже его дурацкая фамилия нравится.

У нее с юности не было недостатка в ухажерах. Но в осноном это оказывались крепенькие правильные мужички-силовички из родной и понятной офицерской среды. Маша ведь подполковничья дочка. А такого высоченного и высокоинтеллектуального, до зубов вооруженного знаниями и в то же время какого-то беззащитного поклонника у нее никогда еще не было.

Костя тоже не спал, потому что после ужина вызвал майора Смершова утром на дуэль, если тот не извинится перед оскорбленной им дамой. Нормальным духовным людям в ночь перед дуэлью и не должно крепко спаться. Одни дантесы спят как убитые и видят голых женщин. Поэтому Костя ворочался, вставал, зажигал и выключал свет в лаборантской, что-то читал, что-то записывал.

– Слышь, старлаб, а на чем дуэль-то? – спросил его вчера с нагловатой ухмылкой майор. – На пипетках, на? Или на микроскопах, на?

– Выбор оружия за вами, – с высоты своего почти двухметрового роста ответил милый тощий Костя, сняв круглые очки и протирая их лацканом заляпанного халата.

Непосредственный начальник Кости профессор Смертин тоже толком не поспал. Ну, тут все понятно – он только в два часа ночи вернулся из заграничной командировки, на целые сутки раньше, чем должен был. Примчался на такси, влетает такой радостный в двухэтажный коттедж в ближнем Подмосковье – а молодая красавица-жена на кухне в коротком шелковом халатике сидит, пахнет свежим потом и любимыми духами, курит и пьет вино, и почему-то сразу из двух бокалов… А профессор запаха сигаретного дыма просто на дух не переносит! Попробуй теперь усни.

Дядя Вовася Гудвин тоже плохо спал, ворочался, перебирая в памяти самые интересные моменты заседания Совбеза в Мавзолее. Еще он очень переживал из-за ареста кап-майора. И из-за того, что не решился во время кофе-брейка замолвить словечко Веселому Начальнику за зама своего, за Саню Белкина, – что, мол, ни секунды не сомневается в его, летягинской, честности и порядочности. Сообразил малодушно, что эту лирику к делу не пришьешь. О своем новом заме Смершове дядя Вовася старался вообще сейчас не думать, но тот без спросу энергично лез ему в голову и тоже мешал уснуть.

Лишенный званий гражданин А. И. Белкин-Летягин сумел ненадолго отключиться только на рассвете. Хотя никакого рассвета он в окно не видел, потому что в подземной камере-одиночке его и нет, окошка. Александру Ивановичу было непривычно и очень неудобно лежать на жесткой тюремной койке. Ему было неприятно чувствовать, как в его шею, в грудь и в лодыжки нежно впиваются местные клопы и довольно ненавязчиво сосут из него кровь. Кто бы мог подумать, что у тюремных клопов такие деликатные манеры? Он вспоминал симпатичное, душевное лицо следователя, проводившего днем первый допрос, и думал: что это – правда лицо или просто одна из высокопрофессиональных масок?

И еще он думал о Ване-Любане, как они там? Не пострадают ли из-за этого нелепого, но, похоже, рокового провала в зоопарке? Белкин-Летягин впервые за последние года три помолился Богу и вскоре забылся жалким скомканным сном. О чем он Его попросил, что пообещал – известно только им двоим.

Не