Ведьма Запада мертва - Кахо Насики

В тот вечер мама позвонила папе, который по работе жил в другом городе. Я уже лежала в постели, но, превратившись в одно большое ухо, замерла и старалась поймать каждое слово.

— Да… приступов астмы уже нет, но она говорит, что не пойдет в школу… Да… Но, если слишком давить, получится только хуже… Почему не хочет идти? Даже не знаю… Она же у нас такая чувствительная… Наверное, ее что-то сильно задело… Она в этом плане трудный ребенок… Тяжело ей в жизни придется, конечно… В общем, я думаю отвезти ее на время в деревню к маме. Там хороший воздух, с ее астмой ей будет полезно… Я, конечно, слышала, что дети, бывает, отказываются ходить в школу, но никогда не думала, что это случится с нашим ребенком… Вот что называется «гром среди ясного неба»… Нет, я пока не хочу делать окончательных выводов… Конечно… Но ведь она всегда была отличницей… Кто бы мог подумать…

Потом мама стала спрашивать папу о работе, но мне это уже было совсем не интересно. Мама больше не могла мной гордиться. Это осознание было самым тяжелым и самым печальным. Мне хотелось сорвать одеяло и броситься к ней со словами: «Прости меня, мама». Но где-то глубоко внутри тяжелым камнем лежали ее слова: «трудный ребенок», «тяжело ей в жизни придется».

И я знала, что это правда.

— Придется смириться, — тихо пробормотала я.

Я впервые произнесла эти слова. Мне даже показалось, что в этот момент я немного повзрослела.

— С этим придется смириться, — повторила я еще раз.

И я вдруг ощутила, что теперь эти слова уже по-настоящему мои.

Я решила, что по сравнению со школой быть «трудным ребенком» еще терпимо. Да и потом, мама ведь сказала, что отвезет меня на время к бабушке в деревню. Я с детства обожаю бабушку. К слову, я не упускала случая сказать ей об этом. Но вот сказать маме с папой что-либо подобное мне было стыдно. Возможно, причина, по которой я могла позволить себе так прямо выражать свои чувства при бабушке, была в том, что она иностранка. В такие моменты откровений она всегда улыбалась и отвечала: «I know» — то есть «Я знаю». Этот маленький повторяющийся разговор был похож на наш тайный пароль.

У меня поднималось настроение от одной только мысли, что я смогу жить с бабушкой. И все же вместе с радостью приходило и легкое беспокойство. «Жить вместе» — это ведь совсем не то же самое, что «приезжать в гости». Если бабушка узнает меня целиком, такую, какая я есть, — не разочаруется ли она во мне так же, как разочаровалась мама? И сама бабушка тоже казалась мне немного загадочной — будто в ней было что-то непостижимое. Иногда это даже немного пугало. Но, наверное, именно поэтому меня к ней так тянуло.

В следующее воскресенье мама повезла меня на машине к бабушке. В то время мы с мамой жили примерно в часе езды от ее дома. В дорожную сумку и картонную коробку я положила школьные учебники, тетради, одежду, мангу, книги, зубную щетку и даже свою кружку.

— Уж чайные кружки у бабушки дома точно есть, — с легким удивлением сказала мама.

Но эта кружка была для меня особенной. Когда она была рядом, вокруг будто появлялось небольшое пространство, которое было только моим. Мне казалось, что благодаря этой кружке я смогу легче перенести тоску по дому, — а я думала, что она обязательно меня настигнет. Я хорошо знала, что это такое. Бывало, на меня наваливалась невыносимая грусть, даже дома такое случалось. Наверное, странно называть это тоской по дому, когда ты и так находишься дома, но я не знаю, как еще объяснить это сильное чувство одиночества, сковывающее тебя изнутри. Откуда и почему оно приходит? Навалится ли на меня снова у бабушки? Ответов на эти вопросы я не знала, но на всякий случай лучше было как следует подготовиться.

Машина пересекла крутой горный перевал и выехала на проселочную дорогу. Вскоре по правую сторону показалась бамбуковая роща, сквозь которую еле-еле пробивался свет, а еще чуть поодаль виднелся пришедший в запустение дом. Со двора доносился звонкий лай собак. Мама сбавила скорость и свернула на тропинку слева. Дорога была такой узкой, что «Мини» едва на ней помещался. С обеих сторон нависали, создавая настоящий зеленый туннель, листья кленов.

Машина резко повернула, будто рисуя угол, и остановилась у старого каменного столба, похожего на развалины древних ворот, размером чуть выше моего роста. Отсюда начинался сад дома бабушки. Посреди сада возвышался огромный дуб, а вокруг плелись тропинки, мелкие цветочки, небольшие кусты и деревья. Бабушка как раз выходила из дома, когда я открыла дверь и выпрыгнула из машины. Большие, темные, почти черного цвета глаза. Темно-каштановые, уже наполовину поседевшие волосы небрежно собраны сзади. Крупная, крепкая фигура.

С мягкой улыбкой на лице бабушка наблюдала, как мы выходим из машины. Мама подошла к бабушке и, положив правую руку ей на плечо, а левой приобняв за талию, по очереди поцеловала ее в обе щеки, затем обернулась и посмотрела на меня.

— Бабушка, давно не виделись, — сказала я, подходя ближе.

— Приехали, значит, — ответила бабушка на беглом японском и, словно обнимая, погладила меня по щекам ладонями.

Мы обогнули дом по саду и вошли в кухню через заднюю дверь. Дверь была со стеклянными вставками, а за ней находилась небольшая застекленная веранда, размером примерно в один татами[1]. Чтобы попасть на кухню, нужно было открыть еще одну дверь. Хотя эта комната и называлась кухней, больше напоминала выложенную плиткой хозяйственную пристройку, куда можно было заходить прямо в обуви.

У окна, обращенного на задний двор, стояли обеденный стол и стулья. Мы сели пить заваренный бабушкой чай и угощались печеньем из жестяной банки. Мама говорила о безобидных посторонних вещах: о том, как изменился городок по дороге сюда, как папа, похоже, неплохо устроился на новом месте, как густо разросся бабушкин сад. Иными словами, о том, что ко мне не имело никакого отношения. На заднем дворе у бабушки росли зелень и травы, которые можно было сорвать прямо во время готовки, едва выйдя из кухни: лук-порей, петрушка, шалфей, мята, фенхель, лавр. Я рассеянно смотрела на улицу и думала, что залитый солнцем сад действительно живой и красивый, но до главного разговор так еще и не дошел.

Я встала и вышла в маленькую застекленную веранду между двумя дверями. Это было странное пространство —