Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон
Заблудившись, сначала недолго наверняка думаешь, будто навсегда заблудился. Мечешься из стороны в сторону с колотящимся сердцем, забыв все, что знал, или думал, что знаешь, о лесе, неуверенный даже, что вообще когда-нибудь что-нибудь знал. Компас указывает невозможное направление. С трудом забираешься на верхушку дерева, видишь только верхушки других деревьев, а по руслу ручья путь, как минимум, втрое дольше, чем нужно, потому что ручей извивается, вертится, круто петляет вокруг густо заросших участков, образует болотца, где сплошь промокаешь, ступая по ненадежному дну в тучах вьющихся над головой комаров. На первых порах к смятению примешивается легкий страх, но когда бешеное сердцебиение утихнет, начнешь ровно дышать, легко можно вернуться на путь, уже проложенный через кусты. Редкая в таких случаях смерть настигает только потому, что заблудившийся слишком медлит вернуться.
Я лег, вытянувшись вдоль доходившего до середины ручья ствола упавшего дерева с подмытыми на берегу корнями, немного вздремнул на солнце, потом, прежде чем снова отправиться в путь, прицелился из ружья из лежачего положения в лист, в большой каменный пласт ниже по ручью от ствола.
Хотел пройти дальше вверх по ручью, разбить лагерь выше на ветру, избавившись от мошкары, но палатку нашел только вечером. В десять, еще не в полной темноте, поужинал вареными пестрыми бобами с луком. Умял с соусом из красного перца целую миску, лег спиной к дереву, думая, до чего же мне хочется выпить большой стакан подогретого виски или несколько двойных, запив пивом. Вспомнил бар «Котел с рыбой» на Макдугал-стрит, где впервые начал пить серьезно. Каждый прочий казался там вдвое старше меня (восемнадцатилетнего), способного опьянеть от четырех кружек эля. Восемьдесят центов. Впрочем, пристрастия интересуют только пристрастных: толстяки часами не устают рассуждать о диетах, сбрасывая воображаемые килограммы. Выпил большой глоток воды, гася огонь в горле, взглянул в свете костра на часы. Снова остановились, поэтому я их снял, заметив на запястье пятно белой кожи, как бы отдельное от остального тела. У одного моего приятеля под ремешком от часов отпечатался крест пачуко. Бросил в огонь вещицу за семь долларов, лениво думая, может быть, стрелки в пламени пойдут вспять, обратно, как в старом киномонтаже с мелькающими календарными страницами, с поездами, пересекающими страну с одного конца экрана к другому, от победы к победе, а имя кинозвезды укрупняется и укрупняется на рекламных плакатах над входом в кинотеатр. Намазал руки, лицо, шею средством от комаров, заполз в спальный мешок.
Мы ехали по гравийной дороге, с обеих сторон обсаженной пирамидальными тополями, начинавшими умирать, теряя листву на верхних ветвях. Отец покрутил радио и говорит, понедельник, нынче нет футбола. Свернули на подъездную дорогу, запрыгали по ухабам к фермерскому дому, невидимому с дороги за купами вязов и кленов. Когда остановились, из-под крыльца выскочили две собаки, как бы намереваясь сожрать привезший нас автомобиль. Отец вышел и меня позвал, только я остался в машине, отчасти не желая пачкать новые башмаки, которые, выезжая из города, старательно начищал о штанины до блеска. Он пошел, собаки его не тронули. Вроде бы из одного помета, помесь колли с овчаркой, несколько лет назад у меня была похожая собака, Пенни, которая покусала молочника, поэтому пришлось отдать ее фермеру, который, как позже мне стало известно, пристрелил ее за задушенных кур. Слыша смех, я оглянулся в машине, увидел в дальнем конце тенистого двора трех девочек, качавшихся на качелях. Там стоял вяз, с нижней ветки свисала веревка с привязанной автомобильной шиной; они раскачивались по очереди, самой старшей приходилось подсаживать самую маленькую, лет пяти, чтобы та могла оседлать шину, свесив ноги по сторонам. У малышки на одной руке недоставало трех пальцев, между большим и указательным зажата ветка сирени, другая рука держится за веревку. Сирень росла вдоль канавы за домом. Был май, она цвела огромными белыми и лиловыми гроздьями, сильный запах смешивался с запахом дикой мяты в канаве. Дом с коричневой обшивкой под кирпич, почти фирменный знак бедности, с бетонным крыльцом, затененным высокими кустами жимолости. Самая старшая девушка, с виду лет двадцати, стала раскачиваться, взлетая все выше и выше, малышка закрыла уши руками, словно что-то собиралось взорваться. Старшая оседлала шину, платье с каждым размахом сильней развевалось. Я опять посмотрел на свои башмаки, покрутил колесико радиоприемника. Оглянулся, видя ноги и бедра до самых трусиков и талии. В глазах затуманилось, я повеселел, захотелось выйти, поболтать с девочками. Но тут из сарая вернулся отец, пожал какому-то мужчине руку, и мы уехали.
* * *
Проснулся не позже полуночи, костер с одним сосновым поленом погас, это дерево почти не дает тепла по сравнению с буком и кленом. Что-то вроде бы услышал, потянулся за ружьем, лежавшим рядом со спальным мешком. Вылез, разжег огонь, решил сварить кофе и бодрствовать всю ночь, чтобы на меня не напали неведомые звери, существующие только в моем воображении, наверняка порожденные умственным истощением. «Вот стоит стакан, который облегчит мою боль», – поет Уэбб Пирс. Светать начинает раньше четырех часов. Я обычно хорошо чувствую время. Только это чувство всегда дает сбои во время редких периодов настоящей работы: убийственная предопределенность рабочих часов, которой все подчиняются, кругом сплошные часы, и я без конца выворачиваю тощую шею к идеальным окружностям, кругом, кругом и кругом. Помню, работал в одном бостонском офисе, и на вторую неделю взглянул на часы, высоко висевшие на стене, которые показывали половину третьего вместо ожидаемой половины пятого. Я заплакал настоящими солеными слезами (отчасти потому, что пять, несомненно, означают ланч). Убитый часами двадцатисемилетний ребенок залился слезами, которые текли по пухлым щекам на воротничок рубашки, вытащенной из ящика комода покойного отца, незастегнутой рубашки, потому что воротничок слишком мал.
Ручей, куда я выплескиваю кофейник, журчит, мчится мимо валунов, заглушая своим шумом шаги грифона, изготовившегося к прыжку, чтобы разорвать мне горло. В дневное время розовые слоны – чушь собачья. Вспоминаю сотерн, Калифорнию. Почти месяц пришлось добираться домой на попутках, а попал я туда вообще безо
