Делом займись - Ольга Усачева

вот-вот что-то скажет. Она всегда побаивалась шурина, еще больше, чем мужа. И предчувствие её не обмануло.

Дождавшись, когда все согреются и выпьют по рюмке за брата, Николай громко стукнул ложкой по столу, привлекая внимание. Все затихли, как кролики в клетке. Николай встал, широким жестом огладил усы и хрипло, с вызовом посмотрел на Марию.

– Я чего сказать-то хотел. Ты, Машка, зла на меня не держи, но придется тебе из дома этого съехать. Тут такое дело – дом-то этот наш, отцовский. По бумагам так и записано: на меня, Николая, и на покойного Василия. А ты, Машка, посторонний человек. Так что закон на моей стороне. Батя его сыновьям строил. Васька первый женился, вот его здесь и поселили. А теперича, мой черед здесь жить. Тесно нам с детьми в доме отца, так что сюда теперь перейдем. Вы с Васькой неважнецко жили, детей не нажили. Так что тебе одной легче будет, по миру не поёдешь. Василий в чем-то умный был, на тебя дом не переписал. А ты… – он посмотрел на нее с презрением – …и похоронить-то его толком не смогла. Ни слезинки не пролила, да и поминки жидкие. И когда он в драке той был, где ты была? Не уберегла. Так что не задерживайся тут. Разберемся с наследством – съезжай.

Мария побледнела, у нее перехватило дыхание. Да как же это? Стыд-то какой! Вот и пожила тихо одна в доме…

Соседи потупили взгляды, и потянулись к выходу. Никто за неё вступился.

Через неделю Мария узнала, что Николай начал действовать. Он ходил в сельсовет и принес все документы на дом, доказывая, что Мария – «не кровная» и «не справилась с хозяйством». Об этом Мария узнала от самого председателя.

– Ты, Мария, в бутылку-то не лезь. Собирай тихонько вещички. По закону Николай действует. Я тебе тут не помощник. Хочешь, угол тебе найду? Есть у меня койка в бараке, где гастарбайты живут…

В общий барак к строителям Мария не хотела. И выхода тоже не видела. Мысль о родителях, живущих в тесноте и бедности в дальнем селе, была горше самой горькой редьки. Брат средний лет пять назад женился и молодуху в дом родителей привел. Там уже и племяшки-погодки бегают. Куда ей в родительский дом до кучи? Привезти к ним свои невеликие пожитки и свой позор? Видеть в их глазах осуждение. Слушать пересуды за спиной. Нет, не может она этого сделать.

Может, еще обойдется? Ну, есть же Бог на свете?! Не выгонит же её просто шурин так на улицу?

Это случилось через полгода после похорон. Ранним апрельским утром Мария доила свою корову Марту и оглядывала стайку. Мысли крутились в голове, как назойливые оводы. До выпаса скота еще месяц, а корма уже на исходе. Раньше Василий этим занимался, договаривался с колхозом о комбикорме, о сене, а теперь все на ней. Да, одной с хозяйством тяжелей, но она выкрутится. Лишь бы из дома не выгнали…

Вдруг она услышала резкий звук мотора и скрип ворот. Во двор на грузовике заехал Николай с двумя взрослыми сыновьями. Мария вышла навстречу, держа в руке полный подойник молока. Руки ослабли, страх сдавил горло. На шум выскочила любимая кошка Муська и прижалась к хозяйке, защищая от непрошенных гостей.

Николай выпрыгнул из кабины и по-хозяйски оглядел двор.

– Всё, Машка, кончилось твое время. Собирай свои пожитки. Можешь к родителям своим возвращаться.

Мария в ужасе отпрянула, чуть не разлив молоко.

– Да как же… Как жить-то? Куда мне?

Николай сплюнул, мотнув сыновьям головой, мол, погодьте вылезать.

– Не хошь к родителям, можешь в город, на кирпичный податься, там общага есть, может мужика найдешь. А из дома мово вали. Корову с телком можешь себе, так и быть, забрать. Продашь, деньги на перво время будут.

Не слушая причитания Марии, Николай сел в грузовик и уехал, дав ей наказ до обеда собрать вещички.

Закрывая за ним ворота, Мария поскользнулась и упала в грязь. Ноги не держали.

И тут из-за поворота, с проселочной дороги, вышел Петр, их сосед. Он возвращался из леса, за спиной – ружье, через плечо – окровавленная тушка зайца. Он шел, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Мария подалась было к нему, инстинктивно, ожидая хоть какую-то помощь. Но потом сжалась, поняла, кто она ему, чтоб защищал? И поняла, что сейчас он пройдет мимо, не желая связываться с чужим горем.

Но Петр остановился, а потом тяжелым шагом зашел во двор, остановился в двух шагах от Марии. Он смотрел на нее прямо. Его серые глаза были холодны и серьезны, в них не было жалости, только какая-то злая решимость.

Его взгляд скользнул по ней, по ее мокрым от слез и дождя волосам, по испуганно жмущейся к ее ногам кошке. Потом Петр медленно повернул голову и посмотрел вслед грузовику. Лицо его, обычно спокойное, вдруг стало жестким, как гранит. Желваки на челюсти заиграли.

– Сволочь, – тихо, но очень четко, будто рубанул топором, бросил он в спину уезжавшему Николаю. – Добился-таки своей подлой правды.

Мария не могла вымолвить ни слова. Слёзы текли по лицу, размазывая грязь.

– Вставай, – сказал Петр твердо. – У меня жить будешь.

Мария смотрела на него, не в силах понять. Ее мозг отказывался складывать эти слова в смысл.

– Оформим в сельсовете брак, – продолжил Петр, словно докладывал о проделанной работе. – Чтоб никто слова сказать не смел. Вставай, я сказал. Пошли, вещи соберешь.

Это не звучало, как предложение. Это был приказ. Приказ спасителя. И в абсолютной, опустошающей беспомощности Марии этот приказ стал единственной соломинкой, за которую она ухватилась, чтобы не утонуть окончательно.

Она не помнила, как встала. Не помнила, как собирала свои вещи по дому. Петр пока переводил её корову с телком в свою стайку. Потом он вернулся и, без лишних слов, взвалил ее узлы на могучую спину.

– Кошку бери, – бросил он через плечо.

Мария, машинально, подобрала испуганную Муську. И пошла за Петром, как корова на веревке. Не думая, не рассчитывая, просто покоряясь той силе, что наконец-то встала на ее сторону.

В тот же день они пошли в сельсовет. Секретарь, тетя Катя, подняла на них удивленные брови.

– Жениться собрались? Ну, дела… Заявление сегодня если напишете, то срок вам на размышление – два месяца.

Петр, не глядя на Марию, твердо сказал:

– Мы все решили. Пишите. Через два месяца за бумагами зайдем.

***

И вот сейчас, лежа в доме Петра, Мария впервые за долгие годы позволила себе просто слушать тишину. Она была сломлена, унижена и до смерти напугана. Но сквозь щель в ставне пробивался первый лучик утреннего солнца. Он ложился на простой, чисто вымытый пол. И в этом луче медленно кружились пылинки, похожие на тонкую золотую нитку. «Вот бы из этой ниточки вышить узор…» последнее, что подумала Мария и сон, наконец, сморил её.

Глава 2. Петр. От баб все беды

«На кой ляд я с ней связался? Не моё это дело, а я нюни распустил, как мальчишка» – эта мысль, тупая и тяжелая, как обух, стучала в висках с самого утра. Петр стоял у печки, пытаясь её растопить, и чувствовал себя волком в капкане, который сам в западню угодил. Хоть лапу отгрызи, ничего уже не изменить.

Чужая баба в доме. Тихая, серая, испуганная. И этот ее взгляд, пустой и безвольный, будто из нее всю душу вытряхнули.

Он с силой хлопнул заслонкой, так что искры поднялись в дымоход. Не его дело было лезть. Жила бы себе Машка у родителей, нашла бы другого мужика… Хотя какого такого мужика она бы нашла, если уж от Василия натерпелась? В деревне от людей не спрятаться, все про всех знают. Кто гуляет, кто жену бьёт. Не встревают в чужую семьи, но знают. И он видел, как Мария с Василием жила, как он на бровях по вечерам приползал, как она тенью по двору ходила. Забор невысокий, соседям всё видно.

Сам-то Василий покойничек… Петр его со школы помнил. На два класса старше, шумный, веселый парень в школе был. Не дурак, руки золотые – к любой технике подход находил. Из него бы мастер на все руки