Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов
Сын Кощея, названный в честь вождя пролетарской революции, незаметно ушёл в тень — то ли заболел, то ли запил. Зато младший, Кирька, расцвёл буйным цветом, как чертополох возле заброшенного памятника борцам революции. Магазины, ломбарды, игорные дома под маркой ЦК, т. е. Цыпляев Кирилл, заполонили в считаные годы весь город. Набережную облепили уродливые дебаркадеры, в которых новый Паратов разместил явные казино и тайные притоны. Но Колю-Бесу особенно возмутило то, что в собственности новоявленного магната оказалось здание армейского командного пункта. Ведь возводил этот КП не кто-нибудь, а именно он, Николай Павлович Алтухин, его доблестная бригада, за что и были отмечены государственными наградами. Режимный прежде объект находился на территории ликвидированной на скорую руку воинской части, а представлял он собой цепь подземных бункеров. Вот его-то и заняла, захватила, если не сказать оккупировала, Кирькина зондеркоманда. Вверху разместился банк, который назывался ни много ни мало «Бюро ЦК», а в подвалах, поговаривали, — сеть развлекательных услуг, негласно именовавшихся «Старой площадью» или «ЦК КПСС». Расшифровывали последнюю аббревиатуру кто во что горазд — казино, порнуха, сауна, стриптиз и т. д. и т. п. Но, судя по всему, место это было злачное — на его дух, как мухи на навозную кучу, слетались не только торгашеская шелупонь, но даже залётные штукари — столичные бандюганы, валютные путаны и околовластные тузы.
И всё же это были ещё цветочки. Ягодки для Коли-Бесы начались позже. То был день, когда Кирька в очередной раз зарулил на набережную, где гуртовалась флотилия его доходных дебаркадеров («дебилкадеров», — с подачи внучат называл эти лохани Коля). Поднявшись на верхнюю палубу одного из плавучих уродцев, Цыпель-младший велел подать подзорную трубу. С детства любивший играть в «войнушку», а в комсомоле курировавший «Зарницу», Кирька не оставлял своих увлечений и теперь. На флотоводца «времён Очаковских и покорения Крыма» он, понятно дело, не походил. Ражая физиономия с неукротимым юношеским румянцем, брюхо-пивняк, вываливавшееся из широченных — ниже колен — шортов, ну какой из него флотоводец! Скорее уж пират времён адмирала Нельсона, какой-нибудь Билли Бонс, тем более и повадки у Кирьки были соответствующие: вперед и на абордаж!
В тот день Цыпель-младший поднялся на верхнюю палубу, чтобы произвести ревизию прибрежных окрестностей. На акватории ничего, заслуживающего внимания, не оказалось — катера, лодчонки и прочая москитная мелочь. Перевёл окуляры на противоположный берег, и тут взгляд Кирьки наткнулся на красивый, солнечного цвета домик. «Купить!» — ткнул он пальцем своему бухгалтеру и велел послать на переговоры братков.
Зачем ему это нужно, Кирька в тот момент не задумывался: хочу — и всё! Так у него повелось с детства. Любая игрушка тотчас ложилась к его ногам, любая прихоть незамедлительно исполнялась. И попробуй только осадить или урезонить, в угол поставить или ремнём пригрозить. Начиналась такая истерика, такое продолжительное катание по полу, что и маманька — директор ЦУМа, и партийно-чиновный папанька, и дедка, бывший чоновец, только руками разводили: мальчик впечатлительный, ему надо уступать. И уступали. Потом стал уступать директор школы, где Кирька учился. На все выходки цыпляевского отпрыска он тоже разводил руками. А когда в очередной раз получил исходящие сверху чиновные порицания, что не надлежащим образом исполняет директорские обязанности, то, дабы не потерять место, согласился потерять лицо. Это было, когда одноклассник Кирьки, отстаивая честь своей сестры, набил Цыпелю морду и за это, с согласия руководства школы, загремел в колонию. Уступали Кирьке почти всегда и почти во всём. Причём капризы его, истерический характер доброхоты и подхалимы оценивали как сильную волю, а все прочие, не желая связываться, делали вид, что считают так же. И в институте, и в комсомоле Кирька шёл напролом, достигая того, чего хотел. А уже когда наступили времена необузданной вольницы, что хочу — то и ворочу, тут его натура развернулась в полную силушку: Кирька в пределах своей территории, коей считал областной центр, ни в ком и ни в чём не знал отказа.
На сей раз, однако, Цыпляева-младшего ждал облом. Переговорщики вернулись ни с чем: Коля-Беса на предложение о купле-продаже сказал «нет». Когда братки по приказу Кирьки принесли за дом полкейса долларов, Коля-Беса молча помотал головой. А в третий раз он вообще отказался от переговорного процесса, даже не удостоив визитёров взглядом. Тут Кирька призадумался. Разделаться с неуступчивым пескоструем ему было просто: устроить замыкание электропроводки, сочинить взрыв баллона с газом, а то просто пустить «красного петуха», подсунув в ответчики какого-нибудь бродяжку. Опыт был, причём немалый — и жёг, и топил, всякое было. Но братки ещё на первой «стрелке» разглядели у Бесы на руке жиганскую наколку: такие давно не делались, но о них в фартовой среде помнили и с ними считались. Вот эта татуировка и попридержала Кирьку: мало ли? Однако отступать от задуманного он не привык, даром что уже и забыл, чего ради всё это затеял: то ли смотровую площадку устроить на левом берегу, чтобы издалека втихаря контролировать службу на казиношных дебаркадерах, то ли ещё одно доходное место открыть? Это было уже не важно. «Коли гора не идёт к Магомету — Магомет сам возводит гору», — заключил Кирька и повелел начать в заречье стройку. Сказано — сделано. На берег были протянуты трубы и начался намыв песка. Всё это происходило перед окнами Алтухиных. В считаные недели тут возник полуостров, а потом стали забивать сваи. Городские экологи, отозвавшись на жалобы и сигналы жителей левобережья, выступили с осуждением самостроя — дескать, изменение береговой линии нарушит состояние водной среды, искривит стрежень реки, затормозит выход льда и в половодье усилит подтопление низменных участков города. Однако протест их длился недолго — вскоре они умолкли. «Зелёных» убедили неподкупные взоры американских президентов, взирающих с зелёных купюр. Такие же метаморфозы произошли вскоре с прокуратурой и ментурой. Красный свет, загоревшийся было на пути Кирьки, чудесным образом окрасился в цвет баксов. И стройка века закипела с новой силой.
Через год на левом берегу как раз против центральной пристани возник трёхэтажный особняк. По архитектуре это было нечто громадное и безвкусное, как и многое из того, что теперь строилось, зато называлось оно заковыристо и всякий раз по-разному — то ранчо, то
