Свет любви и веры - Коллектив авторов
Он сам любил вызывать и усиливать в нас это чувство. Внедрил ужас в души других братьев и подчинил их себе, сделав своими иждивенцами.
Оставался только я, ведь я сам добывал свой хлеб. Зарабатывал я чтением стихов и писанием рассказов, рисовальными заказами. Запросы жизни моей свел к минимуму и гордился тем, что стою на своих ногах и говорю свои речи.
И вот я встал. Встал с трудом и стоял. Спрятал взгляд от его взгляда и опустил голову.
– Что у тебя есть в этом мире, – спросил он, – что ты так упрямишься?
– Ничего нет, – ответил я. – Лишь немного чести.
– С этого момента на нее не надейся. Однажды утром встанешь и узнаешь, что и ее не осталось.
– Я ведь ни в чем не виноват, – возразил я.
Он осклабился, с шумом выпустил из ноздрей и изо рта целую тучу воздуха и с наигранным равнодушием произнес:
– Наше искусство состоит в том, что нам признаются в несодеянном.
Боль пронзила мой позвоночник. На лбу выступил холодный пот, а ноги ослабели, и я сел на пол.
Когда следующим утром я прочел собственные признания о себе, я немедленно решил обратиться к ближайшему представителю власти и сдаться ему. Мне было стыдно находиться рядом с самим собой.
Ошейник волдырей
Врач убрал свои инструменты в саквояж и накрыл лицо Адхама белым полотном. Повернувшись к Хормат, сказал ей:
– Инсульт головного мозга. Словно давным-давно умер.
Хормат сжимала в кулаке платок и вытирала им слезы. Лилось у нее больше из носа, чем из глаз.
– Доктор, он вчера вечером пришел домой здоровый, как огурчик. Поужинал, взял чашку с чаем и ушел к себе, то есть вот сюда. Ну и лег, конечно. Утром я послала Ройю разбудить его, идти за молоком. Она кричала-кричала – не встает. Я сама через дверь сколько ни кричала – не просыпается. Потом вошла, ну и вижу…
И она зарыдала в голос. Врач достал из саквояжа бланки.
– Сколько ему было?
– Тридцать два, – Хормат продолжала реветь.
– Вы были в ссоре?
– Как это?
– Ведь жили раздельно?!
Хормат больше не плакала.
– Мы мирно жили, доктор. Он ссориться не любил.
– Как удивительно!
Врач еще что-то написал на бланке и, встав, шагнул к дверям.
– Доктор! Вы не сказали причину инсульта.
Врач протянул ей листок:
– Вот свидетельство о смерти. Но печати нет с собой. Позже принесу.
И он пошел к выходу. Хормат искала деньги в кошельке.
– Доктор! Сколько с меня…
– Ничего не надо.
– Почему, доктор?!
– Не нужно. Я съезжу за печатью, без нее свидетельство недействительно.
И он вышел из дома.
Хормат открыла комод, чтобы достать траурное. Шелковая рубашка – черная с фиалкой – больше всего ей шла. Но нет; она ее положила на место. Лучше надеть простую черную. Звонок погнал ее к входным дверям. «Наверняка свекровь, Белкейс».
Она шла к дверям, а рыдания подступали к ее горлу, и когда открыла дверь, зарыдала со стоном. Бросилась в объятия Белкейс и заголосила:
– Видите, мама! Видите, какое горе на мою голову? Я не переставала твердить: не кури столько, муж, брось ты, наконец! Но разве он послушал меня?
Белкейс смотрела на нее сухими глазами, сжав губы – еще более сухие; и столь напряженным и отсутствующим был ее взгляд, что Хормат показалось: и свекровь вот-вот хватит удар.
– Управляйте собой, мама! Постарайтесь поплакать, как я плачу.
– Где он? – спросила Белкейс.
Хормат указала на комнату в верхнем этаже:
– У себя, – и вновь зарыдала. – Как же он любил свою комнату! Вечером и не покажется оттуда…
Белкейс пошла наверх, а Хормат вернулась к комоду, чтобы достать траурное и переодеться. И опять звонок в дверь. «Это должна быть Назафарин». Ей позвонила первой. «Почему так поздно? Подруга должна помогать в час беды…»
Та плакала уже за порогом. Одета в черное, и лицо закрыто черной чадрой с сеткой.
– Почему так поздно?!
– Я волосы успела… – отодвинула головную накидку. – Этот цвет больше подходит к трауру.
– Ах, надо бы и мне… Но заходи. Что стоишь на пороге? Мать Адхама наверху. Только что пришла.
– А Ройя где?
– В школу отправила. Сказала, нечего ей слушать крики и стоны. Она не знает, что он умер.
– Но что, в конце-то концов?..
– Еще вернется… Пока иди наверх. Других оповестила?
– Всем позвонила, чьи телефоны есть. Не сама – Парвизу поручила. Я от горя сама не могла. И руки в краске. Сейчас они все придут.
Но прежде, чем они придут, следовало переодеться. И не завтракала еще. И самовар долить надо. «Гости обязательно чаю захотят или кофе».
Она поставила самовар и вновь пошла открывать, встречать следующего визитера. «Дверь не буду запирать».
– Здравствуйте, тетя Бетти. Видите, Ройя осиротела. Свет дома моего… – и зарыдала.
Батуль начала говорить еще за порогом:
– Я больше чем уверена: это сглаз, дорогая моя! Дурной глаз! Я давно это говорила – все десять лет. Муж у тебя красавчик, умный, талантливый. Не думай, что я хвалю своего родственника, я правду говорю. Тут ясно как день, что сглазили его: сколько раз я говорила: «Купи амулет!»
Она чуть было не ответила: «Я и купила», – но промолчала. Сказала просто:
– Заходите, пожалуйста.
* * *
Ворожея говорила ей:
– Твой муж молод, красив, энергичен, силен.
– Я это знаю.
– Но ты холодна.
– И это я знаю.
– Им можно управлять с помощью доброты.
– Я понимаю.
– Но ты не хочешь.
– Я не умею.
– Но другие, они могут…
– Поэтому я и пришла.
– Чтобы я – на кого сделала? На тебя? На него?
– На него.
– Привязать, закрыть путь?
– Закрыть путь другим на него и ему на других.
Ворожея долго и пристально смотрела в пол.
– Ты сама если постараешься, выйдет лучше, чем другим закрывать.
– Не выйдет. Я год целый старалась.
– …Он чистый, праведный. Сердце мое не лежит…
– Любую сумму, я готова.
– Я не о деньгах говорю…
– У меня нет выхода. Если сделаете на постоянное, буду приходить каждый месяц, платить помесячно.
– …На этой нитке восемьдесят шесть тысяч четыреста узелков, по одному на каждую секунду суток. Пришей к его одежде. Под карман, чтобы не нашел…
* * *
– Что вы не заходите, тетя?
– Да мне жалко тебя, ты горем убитая! И смотришь на меня так пристально… Заставь себя поплакать.
– Я стараюсь, тетя. А вы поднимайтесь наверх. Там моя свекровь и с ней Назафарин, моя подруга.
Как только тетя пошла вверх по ступенькам, она побежала к себе,
