Дорогая Дуся - Елена Колина

ситуации у них на двоих была одна мудрость. Анька была единственным человеком, для которого Лиза была единственной, понимаете? У всех был еще кто-то любимый, кроме Лизы, у отца – Дуся и Мура, у Хорошего мальчика – жена, а у Аньки Лиза была единственная родная душа, Мура сама слышала, собственными ушами.

– Он все-таки объяснил… Ему жалко меня, жалко жену, всех жалко, он очень хороший, – сказала Лиза.

– Дать бы ему по башке, – сказала Анька. – Это такой типаж, Хороший мальчик, добрый и благородный, и всех жалеет, и жену, и любовницу. Ты с ним как на качелях, сначала до неба, а потом – раз об землю задницей. Уж лучше плохой мальчик: плохой просто мучает, а хороший замучает до смерти… Ты не сказала?

– Я не хотела говорить, чтобы он не подумал, что я пытаюсь схитрить, привязать его к себе. Но все-таки сказала… так, ненавязчиво. Он не готов взять на себя ответственность за все… за всех: за жену, за меня с моим… с моей беременностью, ему и так плохо, он за всех переживает… Он считает, что аборт не убийство, а просто медицинская процедура.

В то время действительно так считалось, должно было пройти много лет, чтобы начали считать, что аборт – убийство, а не медицинская процедура.

– А я не думаю об этом, не думаю… другого же выхода нет, у меня – папа.

Лиза засмеялась, она так любила смеяться, что смеялась, даже когда плакала. Мура за стенкой тоже засмеялась. Анька хочет дать Хорошему мальчику по башке за то, что он катал Лизу на качелях и так резко опустил вниз, что она стукнулась об землю попой. Почему Плохой мальчик лучше, чем Хороший, Мура не поняла. А вот про аборт Мура поняла, про аборт она все знала: аборт – это когда долго советуются, плачут, смеются, обсуждают, и только после этого ребенок родится.

– Давай, когда вырастем до ста, станем лесбиянками? А что, будем жить вместе, мы друг друга понимаем, все будет честно, без всяких качелей… – предложила Лиза.

Муре это понравилось: Анька занимала большое место с Своеммире, она была ее тоже родная душа, не только Лизина. Родные души не обязательно одного возраста, могут быть и разного. Но иногда возраст все же имеет значение: к примеру, Анькина дочка не занимала никакого места в Своеммире, она была еще маленькая, Анька всегда бывала у них одна, а дочка сидела дома с Анькиными родителями, которых Анька ругала за нечуткость и за то, что вмешиваются в ее жизнь. А если бы Анькина дочка была с Мурой одного возраста или старше, ее приводили бы в гости и она могла бы стать Муриной родной душой.

– Я тоже хочу с вами, может, все три станем лесбояками? – сказала Мура по другую сторону стенки.

Лиза фыркнула и пояснила Аньке: Мура в своем репертуаре. Это означало, что Мура исключительно хорошо слышит, но путает буквы, получаются странные слова.

Анька пришла к Муре и стала ее щекотать, говорить «Мура Острое Ухо» и «Мура Тугой Язык», а потом они стали представлять, что это за существа такие – лесбояки в пенсе и делькоте, наверное, похожи на енотов.

– Да, насчет аборта… – сказала Мура. – Передай Лизе, что я буду его качать и кормить.

– Только тебя мне и не хватало, – сказала Лиза через стенку и испуганно добавила: – Только не говори им! Не скажешь?

Пока была Анька, все казалось весело, а когда Анька ушла, жизнь опять стала тяжелой. Лизу бросало от неба к земле, – ей нужно с ним расстаться, ей нужно с ним встречаться, ей нужно хотя бы иногда с ним встречаться… При мысли о Хорошем мальчике у Лизы сердце уходило в пятки, прямо там, в пятках, и билось. При мысли о Плохом мальчике у Муры сердце уходило в пятки, прямо там, в пятках, и билось… Так они лежали по разные стороны стенки, и плакали, и боялись, и плакали, каждая о своем. Лиза решила, что нужно просто любить, пока любишь. Мура решила, что завтра переоденется в туалете.

Казалось бы, что это очень хорошая идея – переодеться в туалете, не подвергая себя опасности в людных местах. Но не тут-то было! Мура не учла всего: если обидчик хитрый и подлый, то у него все получится и в столовой, и в коридорах, везде. Плохой мальчик и Мура встретились в столовой.

Мальчик приметил Муру издалека. Закричал: «А, вот и ты! Это ведь ты?!» Мура кивнула, это действительно была она. Плохой мальчик неумолимо двигался навстречу Муре, а она двигалась от него, пятилась, как рак. Но задом, как рак, далеко не уйдешь, Плохой мальчик быстро ее догнал.

– Сейчас ты получишь, – сказал мальчик на ухо Муре. – Ох, как же ты сейчас получишь!..

Мура приняла решение держаться рядом с учительницей, не отходить от нее ни на минуту. Но мальчик был очень хитрым и умел делать гадости незаметно: незаметно ущипнул Муру за руку, сильно ущипнул, с вывертом, так, что Мура взвыла от боли.

– Кто тут у меня воет? – строго сказала учительница и, увидев, что воет Мура, ласково поправилась и по-свойски, как подружку, спросила: – Ты что, выть сюда пришла?

Мура пришла пить молоко с булочкой. Но когда она протянула руку к своей булочке, оказалось, что кто-то другой протянул руку к ее булочке раньше нее. И теперь чавкает булочкой прямо ей в ухо! Это, конечно, был Плохой мальчик.

– Ты же не хочешь булочку, ха-ха-ха, – с насмешкой сказал Плохой мальчик.

Но Мура хотела булочку! Булочка была румяная, с изюмом.

Дед говорил, что люди в большинстве хорошие, если сразу не видно, насколько они хорошие, нужно постараться это разглядеть. А если люди не хорошие, то их нужно пожалеть, ведь быть плохим – тяжелый труд. Мура попыталась разглядеть, насколько хороший мальчик, который грозился ее убить и сейчас чавкал ее булочкой. Нет, мальчик был плохой, и за что его жалеть, у него есть булочка, а у Муры нет.

С тех пор Мура перестала ходить в столовую. Сказала учительнице, что у нее обострился кастрит (у Совсем Не То часто обострялся кастрит), а Лизу попросила давать ей с собой бутерброд. У Деда в кабинете под столом было ведро для бумаг, куда он выбрасывал ненужные черновики, статьи и диссертации, Лиза доставала из ведра скомканные листы, заворачивала в диссертации бутерброд с сыром или с колбасой и давала ей. Теперь Мура не только переодевалась в туалете, но и там же, в туалете, завтракала. Прежде всего, это было не совсем удобно: нужно было улучить момент, когда в туалете никого не было,