Княгиня - Олег Валентинович Ананьев
Гомельской княгине было приятно такое внимание к соотечественнику, тоже гулявшему по аллее Люксембургского сада. Она уже знала, что Тургенев часто ходит по парку. Но подойти к знаменитому писателю Ирина Паскевич, конечно, и думать не могла: во всех отношениях это был бы mauvais ton (дурной тон).
Артистические «четверги» в доме Виардо имели европейскую известность. «Благопристойным будет появиться на одном из этих салонов», — подумала княгиня, поскольку ещё в Санкт-Петербурге она получила от Ивана Сергеевича приглашение встретиться, чтобы «обговорить вопросы, касающиеся литературы». В Париже она и нанесёт визит Тургеневу. Непременно!
Ирина Ивановна присела на одну из скамеек Люксембургского сада. Нет, Париж пересекает не Сена. У этой беспечной реки иное название — Радость жизни. В этом магия Парижа, секрет его очарования. «Удивительно только, что по счастливым лицам улыбающихся парижан не скажешь, что несколько лет назад они видели столько крови!» Мысли Ирины Ивановны вновь возвращались к живописнейшему островку Парижа — Монмартру, именно там начались недавние революционные противостояния.
«Парижская коммуна была подвигом или бунтом? — этот вопрос продолжал волновать княгиню. — Если смотреть на революцию весны 1871 года глазами буржуа, естественно, это дерзкий бунт».
Но полной неожиданностью для Ирины Ивановны было то, что история Коммуны коснётся и памяти Александра Сергеевича Пушкина.
В те дни в Париже, оказывается, застрял не успевший бежать Жорж Дантес. Убийца величайшего русского поэта вместе с усыновившим его бароном Геккереном ещё в 1837 году был разжалован и выдворен из России. Во Франции он наладил карьеру при Наполеоне III, который сделал его пожизненным сенатором. В дни Коммуны он участвовал в монархической манифестации, после чего пытался бежать из Парижа в Версаль, но был схвачен солдатами-коммунарами. Офицер, к которому его привели, оказался настолько великодушен, что отпустил негодяя Дантеса…
Узнав об этом факте, Ирина Ивановна Паскевич не смогла унять вспыхнувшее негодование. Есть чувства, над которыми годы не властны.
Глава 16
Салон Полины Виардо, куда весь артистический мир Парижа стремился попасть, поражал изысканностью. Как мусульмане в Мекку, сюда стекались знаменитости всех национальностей. Ирина Ивановна обратила внимание на то, что среди гостей салона было довольно много соотечественников и соотечественниц всякого состояния, настроения, направления. По тем или иным обстоятельствам покинувшие Россию и переселившиеся во французскую столицу, они играли значительную роль в светской жизни. Это было видно по отсутствию неуверенности и по присутствию манер, которые отличали парижскую богему.
В дверях показался Тургенев. Лишь только замаячила его фигура, шёпот пронёсся по рядам. Иван Сергеевич, любивший пофрантить, появился в синем фраке с золотыми пуговицами, изображающими львиные головы, в серых панталонах, шёлковом жилете и цветном галстуке. Все встали, зала разразилась аплодисментами. Русский писатель взволнованно взмахнул руками:
— О, как я рад Вас видеть! — наклонившись, он многократно поцеловал руку желанной гостье. — Madame et Monsieur! (Мадам и месье!) Разрешите представить: графиня Ирина Ивановна Паскевич-Эриванская, светлейшая княгиня Варшавская, из славного российского рода Воронцовых-Дашковых. Много знает, много читает и прекрасно переводит, в том числе и на французский язык! Прошу любить и жаловать!
Салон огласился аплодисментами.
— Merci. Pas la peine de s'inquiéter. Je serai ravie de passer la soirée avec les amoureux de la beauté (Благодарю. Не стоит беспокоиться. Я буду рада провести вечер с любителями прекрасного), — ответила княгиня с учтивым поклоном.
Иван Сергеевич мягко обхватил руку Ирины Ивановны своею красивой выхоленной белой рукой, прошептал:
— Вы очаровательны! Сердечно рад, что посетили меня. Мне надобно с Вами кое-что обсудить… Ради Бога, не здесь. Приходите ко мне завтра на улицу Дуэ сорок восемь. У меня к Вам предложеньице важное.
Гомельская княгиня увереннее почувствовала себя среди утончённой художественной обстановки, присела на один из диванчиков, перевела взгляд на хозяйку салона, к которой непрерывно подходили гости, выражая своё почтение. Чувствовалось, что Виардо привыкла к такому обожанию: ей доводилось выступать в концертных залах почти во всех европейских столицах. Но всё же своей славою более всего она была обязана петербургским сезонам. Ирина Ивановна, побывавшая на её концертах, запомнила, как чисто, совсем без акцента, Виардо исполняла свой «русский репертуар». «Соловей» Алябьева, ария «О мой Ратмир» из оперы Глинки «Руслан и Людмила» восхитили более всего.
Полина Виардо особенно хороша была в профиль: совершенной формы бюст, руки и выпуклые глаза… Ирина Ивановна заметила, что рассматривает Виардо как женщина, которая пытается понять, в чём очарование вызывавшей негасимые чувства любви к себе у её супруга, а также у эстета, любителя красоты Тургенева, у многих других… А ведь глаза певицы, отражающие оттенки настроений, действительно очень живописны…
В этот вечер на французском пели другие, неизвестные Ирине Паскевич солистки. И всё же Полина Виардо сдалась на просьбы.
— Браво, браво! — аплодируя, Тургенев встал и подошёл к певице. — Прошу Вас, mon ami, сделать подарок нашей дорогой гостье из России.
Devine. Romance? (Догадываюсь. Романс?) — Виардо лукаво улыбнулась.
— Да, романс: только он полон очарования и светлой грусти, — мечтательно произнёс Иван Сергеевич.
И она исполнила романс на стихи Тургенева «Утро туманное».
Ирина Паскевич не раз слушала этот романс ранее, но Полина Виардо исполнила его совершенно по-иному. Певица проживала историю былых встреч и расставаний, а слушатель погружался в пространство своих воспоминаний…
Погасли последние звуки романса. Интуитивно все посчитали, что овации неуместны.
— La musique peut changer le monde, car elle peut changer les gens (Музыка может изменить мир, поскольку она способна изменить людей), — произнёс Тургенев.
Дополняя писателя, прозвучали возгласы:
— И любовь. Разве она не меняет людей?
Глава 17
Когда камердинер распахнул перед Ириной Паскевич дверь, Тургенев сидел за письменным столом в вязаном сюртуке, облегающем его могучий стан. Он действительно был похож на некоего великана, вроде пушкинского Черномора в редкостные минуты умиротворения.
— Нет слов при виде Вашего Великолепия! — Иван Сергеевич встал и с особым воодушевлением поцеловал гостье ручку. — Charmante! (Очаровательная!) Какой утончённый вкус Вы являете собой! Любезная Ирина Ивановна, я уже заждался, самовар-то давно поспел. Не откажите, милости прошу, присаживайтесь, откушайте чаю. Вам с чем: со сливками, мёдом, лимоном? Крендельки, сухарики, маковники. Нет, нет, нам никто не нужен, — увидевши в дверях прислугу, Тургенев замахал рукой, — сам разолью, сам.
— Благодарствую. Сон в руку! Мне снилось, что я вкушаю амброзию с небожителем. Выведенные Вами в романах русские люди, даже подолгу живя за границей, не расстаются с русским чаем.
— Прованского медку отведайте, Ирина Ивановна, не
