Великий Цуг - Ги Меттан

творчеству. Он уже видел, как его аватар отправляется покорять новые вселенные, которые сулил Цуг. Луна, Марс были всего лишь промежуточными остановками, пригородными рейсами. Как пересечь Ла-Манш, всего-навсего.

Но он хорошо понимал опасность этой безумной гордыни. Он повернулся к Сапиенсии:

— Твой Цуг, может, и гений, но он еще и псих. Мир, который он описывает, страшен. Кто хотел бы такого будущего?

— Подумай хорошенько, — ответила Сапиенсия. — Мир Цуга уже начался. Посмотри, что произошло в 2015 году, когда мы все кричали: «Мы Шарли»; в 2020 году, когда мы согласились временно ограничить наши свободы, чтобы бороться с вирусом, в десять раз менее смертоносным, чем испанка; в 2022 году, когда мы вышли на улицы с криками «Мы все украинцы», при этом мы и пальцем не пошевелили, когда пятьсот тысяч детей в Ираке морили голодом. Социальная инженерия работает на полную катушку. Управление через хаос и коллективные эмоции мобилизуют толпы. Нас ждет генетическая коррекция и окончательное подавление свободы воли.

Цуг и его друзья уверены, что объединение цифровых технологий и биологии позволит перейти от материального мира к нематериальному, в котором все человеческое и естественное поведение можно будет смоделировать и спрогнозировать с помощью квантовых суперкомпьютеров и обработки метаданных. С биологической и компьютерной точек зрения свобода теряет всякий смысл. Когда окончательно будет стерто то, что осталось от сексуальной, культурной, национальной идентичности человека, и когда человек станет абсолютно гибким и податливым, можно будет полностью его программировать. Вот мир, который они создают для нас.

— Ты правильно заметил, Абэ. Ты увидел, как Цуг вошел в азарт. У него тот слегка экзальтированный тон и проницательный взгляд, которые так нравятся его аудитории. Его поклонники ожидают от него пророчеств. Они ждут нового мессию с PowerPoint и видеоэкранами. Им нужны многообещающие рассветы, новые горизонты, Новый Человек, даже если для этого им придется потерять свою свободу и душу. Средства не имеют для них значения, пока их заманивают обещаниями абсолютного счастья.

*

Сапиенсия продолжила свой рассказ:

— В этот момент своего обращения к Незнакомцу, Цуг не заметил, что Кристель, его верная помощница, которая продолжала снимать видео, стала проявлять все более заметные признаки беспокойства. Он обратился к заключенному с такими словами:

— Ты удивляешься, как мне удалось воплотить эти чудеса покорности, не вызвав протеста. Люди, которые заявляют о своей приверженности свободе, которые постоянно осуждают диктатуру и покорность в других, должны были протестовать, когда их лишали прав. Но они молчали. Почему? Я много изучал китайскую философию, и я думаю, что мы ее превосходим в одном аспекте. Для китайцев свобода — это, прежде всего, внутренняя победа, саморефлексия. Первая свобода — это свобода быть самим собой. Быть свободным — значит реализоваться как человек. Остальные свободы приходят потом. Они соответствуют тому, что мы называем свободой выбора, свободой знаний и осознания, а также социальными и политическими свободами. Таким образом, подлинной свободы можно достичь, не вступая в борьбу на политической арене. Мир, гармония, уважение к старшим и воспитание детей, долголетие имеют большую ценность, чем свобода голосования и свобода выражать свое мнение любой ценой. А у нас наоборот. Для нас свобода — это не борьба за себя, а, прежде всего, борьба против чего-то. Бороться против угнетения, против зла, против других, против варваров.

— Китайцы никогда не отказывались от своей внутренней свободы, — продолжал Цуг. — Они из этого сделали твердую основу. Жители Запада, как только думают, что завоевали свободы, прекращают борьбу и становятся слабыми. Они больше не оказывают сопротивления. Они превращаются в пустые оболочки, tabulæ rasæ, на которых можно выгравировать все, что угодно. В Китае государство сильно только внешне, потому что оно не может разбить внутренний алмаз людей без огромных усилий. У нас личность кажется сильной, а общество слабым. Это неправда: оба слабы. Раз человек победил в политической борьбе, он полагает, что он вышел из тупика. Свобода познания и самопознания не представляет для него никакого интереса.

Все, что нам нужно, это убедить его, что он выполнил свое предназначение борца за свободы, и он сразу же успокаивается. Он убежден, что достиг вершины социального совершенства, и теряет бдительность. Он заглушает свою сознательность. С этого момента мы можем делать все, что хотим, и дамоклов меч не будет висеть над нашими головами. Остальное — лишь вопрос тактики. «Тактика салями». Или «теория лягушки». Мы урезаем его свободы в гомеопатических дозах, такими небольшими частями, что он ничего не замечает. Или постепенно, незаметно нагреваем воду, пока лягушка не сварится.

Абэ это нравилось все меньше и меньше. Перспектива оказаться лягушкой его совсем не радовала. Возможно, такова была цена, которую придется заплатить, чтобы в конце концов обрести больше свободы и расширить границы человеческих возможностей. Но количество яиц, которое нужно будет разбить, чтобы приготовить этот омлет, казалось ему чрезмерным.

— Давайте прекратим на этом отступления! — воскликнул вдруг Цуг, глядя на Заключенного. — Я много говорил, а мы до сих пор не достигли желаемого. Пришло время подвести итоги. Я делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Или… или. Или свобода, признание, власть, исполнение твоих самых заветных желаний для тебя и твоих друзей. Или тюрьма, забвение и ничтожное существование. Признай, что это заманчивое предложение, поскольку тебе нечего терять и ты только выиграешь. Ты прекрасно видишь, что люди, которым ты хотел открыть Истину, не последовали за тобой, и что они и не хотят ее. Правда слишком тяжела для них. Они дорожат правдой на словах, но на деле боятся ее. Свобода, настоящая, всегда внушала им страх. Стоит им испугаться — раз! и они добровольно надевают оковы, так им кажется безопаснее. Комфортное рабство — вот к чему они стремятся.

Что касается справедливости, разве они желали ее когда-нибудь? Они утверждают, что ненавидят несправедливость, но им на нее плевать, пока они сами не станут ее жертвами. Справедливость для них, несправедливость для других, такой порядок их устраивает.

Остается Правда. Ах, Правда! Какое красивое слово! Они утверждают, что дорожат ею. Они клянутся говорить правду, только правду, ничего, кроме правды. Порицают ложь. В этом они все единодушны. И речи быть не может о том, чтобы поступиться Правдой. Однако, как только они чувствуют, что за ними никто не следит, они тут же готовы заключить сделку с дьяволом, поддаться соблазну его полуправды, его обманчивых обещаний, его сладких как мед речей. Суровую, беспощадную правду они не выносят.

Они предпочитают прислушиваться к нам, когда мы предлагаем им истину на заказ, специально подобранную для них и в которую