Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Мне кажется, — сказал он, — ты с самой юности была для меня идеалом женщины. Как непосредственно, просто держится она с людьми, думал я, и вместе с тем на каком-то отдалении. Знаешь, я твердо верю, ты будешь моей, и только моей. Вот увидишь… И ты смелая. Когда ты надсекала ножом свою ранку, я увидел перед собой ту самую девушку, о которой всегда думал: да, она твердо знает, что делает, и не позволит судьбе играть собой. Вот почему и еще по тысяче других причин я полюбил именно тебя.

Я с благодарностью погладила его по щеке.

— Видишь ли, у меня была мысль прожить несколько лет в провинции. Может быть, много лет. Ты потом убедишься: я неплохо знаю свое дело. С детства полюбил я копаться в моторах. У меня на них нюх, и других я могу научить обращаться с машинами. Поэтому я решил уехать в провинцию. Но теперь об этом еще надо подумать. Тебе там, наверно, не найдется подходящего дела. Такого, чтобы удовлетворяло тебя.

Я молчала. Его планы были так нереальны.

— Пишта, не будем загадывать далеко, — сказала я чуть погодя. — Ты говоришь так, будто собираешься завтра идти со мной расписываться.

— Я знаю, что ты уже десять лет замужем.

— Девять, но все равно.

— Поэтому мне легче приноровиться к тебе. Конечно, самое разумное рассказать тебе, как сильно я тебя люблю, но мне кажется, я только это и делаю. Я поеду туда, где тебе будет лучше.

— Скажи, чем я могла бы заняться? Скажи. Я впервые задумалась сейчас об этом, потому что после замужества ничего не делала. Просто жила. Пожалуй, из меня получился бы совсем неплохой меблировщик, — рассуждала я, — но хорошо обставлять квартиры я смогла бы только тем, у кого сходный с моим вкус. Возможно, из меня вышел бы модельер, но с чего начать? Ведь я не смыслю в этом деле. Нет, сразу не решишь, кем я могу работать, сейчас мне больше ничего не приходит в голову. Да и в чем я разбираюсь? Закончила три курса университета, но нельзя же продолжать занятия после девятилетнего перерыва. Надо начинать сначала, но теперь уже поздно. Впрочем, даже если бы мне представилась возможность продолжать учиться, — хотя такой возможности нет, — я должна была бы стать врачом, то есть посвятить себя делу, к которому у меня совсем не лежит душа.

— А как ты вышла замуж? Или тебе не хочется говорить о своем замужестве?

Я повела плечами.

— Наверно, я не сумею рассказать правду. Слишком много времени прошло с тех пор. Очевидно, теперь я стала смотреть на вещи совсем иначе… Во всяком случае, в те годы я интересовалась изобразительным искусством… да и сама пыталась к нему приобщиться… так, по-дилетантски… и моему самолюбию льстило, что Бенце… в общем, я тогда уговорила себя, что выхожу замуж за гения, и это было чудесно. Я обхаживала его, всячески баловала, а ему только того и надо было… Так проходил год за годом. Вчера я испугалась, оказавшись лицом к лицу со словом «любовь»… Вероятно, я ждала тебя очень долго. И теперь в растерянности, я понимаю, встреча с тобой для меня нечто большое, прекрасное, но тут возникают такие сложности… проблемы, которые надо решать… а я о них и думать позабыла. Я рада, очень рада встрече с тобой, знаю, что люблю тебя, но — не удивляйся — я трушу при одной мысли о завтрашнем дне.

— Ты трусишь? Глупышка моя. Ты и трусость — несовместимы!

— Тут совсем другое. Змея, нож, скорость в сто сорок километров, прыжок со второго этажа, если нужно, — все это мгновенная реакция нервной системы. Я не боюсь людей, животных, сил природы, себя, тебя, а вот теперь я все-таки боюсь чего-то.

Мы оставили эту тему. Куда легче было говорить, о чем он подумал, увидев меня впервые, вчера вечером, и сегодня утром, то есть о вещах более определенных, ясных, понятных. Я болтала, сама не помню о чем. Потом вдруг спросила:

— А где ты живешь?

— Здесь поблизости. В Верешваре.

— И оттуда ты ездил на работу в Пешт?

— Да. Семь лет. Там маленький домик моего отца. В Пеште я все равно не получил бы квартиры.

— Я хочу поехать к тебе.

11

Домик, окруженный садом, очень мило и приятно выглядел снаружи, но оказался очень тесным внутри. Когда я переступила порог, мне все там понравилось, точно я попала в сказочное жилище карликов. Я распахнула все окна и дверь, чтобы не было душно, и огляделась по сторонам. Домик состоял из одной комнаты, кухни и какого-то коридорчика, как я потом узнала, перестроенного из веранды. В комнате стояли старая кровать, обитый бархатом, выцветший диван, стол, качалка, радиоприемник, этажерка с несколькими десятками книг. А кроме того, туалетный столик с трехстворчатым зеркалом, большая железная печь, гардероб, буфет. Комнатушка была забита мебелью до отказа, так что не повернешься, и я не могла даже представить себе, как жили в ней люди. На столе, тумбочке — там стояла и тумбочка — красовались вязаные кружевные салфетки, на кровати — покрывало ручной работы, на стене — семейный портрет, написанный масляными красками, — типичное творение бродячего деревенского художника. На картине были изображены усатый мужчина с раскосой женщиной и двумя детишками, один из которых, видно, и был Пиштой. Впрочем, из-за тесноты мне не удалось как следует разглядеть картину.

Потом мы с Пиштой пошли на кухню распаковывать наши припасы. А мы привезли с собой всякую снедь: масло, сардины, ветчину, коньяк, вино, шампанское; я делала покупки с таким азартом, что, несмотря на протесты Пишты, никак не могла остановиться.

— Пусть у нас будет все, что только может прийти в голову, — упрямо твердила я.

Мы купили и фрукты и сладости, в термос я положила мороженое.

Кухня понравилась мне больше, чем комната. Она казалась более пригодной для жилья в свободное от сна время. Я сразу принялась накрывать ужин.

— Ты один здесь живешь?

— Пока да… Я жил с матерью, но она сейчас гостит у моей младшей сестры в Ваце, верно, пробудет у нее еще неделю… Мы договорились, что с осени сестра переберется сюда, если я уеду в Шомодь.

— А как они будут ездить отсюда в Вац?

— Мой шурин — железнодорожник. Он, вероятно, устроится на работу здесь или где-нибудь поблизости.

— Тебе не жалко расставаться с домом?

— Нет.

— Почему? Разве ты не любил его?

— Посмотри внимательней. Разве похоже, что я люблю эту хижину? Или я иначе спрошу: неужели она выглядела бы