У смерти шесть причин - Саша Мельцер
Мы с командой движемся к свежевыкопанной могиле, чуть поодаль от центра кладбища – туда стягиваются все родственники, друзья, студенты «Норне», которых оказывается удивительно мало. Мне всегда думалось, что Юстас был везде и со всеми, неужели так и не обзавелся другими близкими, вне команды? Мадлен и Эрлен держатся поодаль, но отдельно друг от друга, первый – курит одну за одной, а второй не выпускает из рук брелок. Неожиданно метель сменяется мокрым дождем, таким острым, словно с неба на нас летят маленькие осколки стекла.
Хлесткие капли больно скребут по щекам, смешиваясь с солью, пока я сжимаю сырую землю, комкаю ее, но только размазываю по ладоням. Темные кудри липнут к векам, вымоченные дождем, я пытаюсь отбросить их мягким движением головы, но они остаются на месте. Недалеко от свежевырытой могилы стоит светлый деревянный гроб, уже закрытый, а вокруг толпятся люди в трауре. Я прячу взгляд от каждого, кто мельком на меня смотрит, тяжело дышу и сдерживаю рвущиеся всхлипы, от которых скоро треснут ребра. Бьерн стоит по другую сторону от гроба, без земли, и в молчаливом неверии касается пальцами его крышки.
Священник уже ушел, вокруг только плачущие и скорбящие, и я – главный из них, втягивающий носом холодный зимний воздух вместе с удушающей печалью. Сознание ведет отсчет до того мига, когда гроб опустится в могилу, и я делаю несколько неосторожных шагов назад, чуть не шлепаясь в грязь, пока рабочие кладбища подходят с двух сторон и с натугой поднимают тяжелое дерево, чтобы переместить его ниже – в самую яму, где дождь уже оставил небольшие лужицы, не впитавшиеся в глину. Не вижу гроб, но наверняка из светлого он превращается в грязный, когда с глухим ударом касается земли. Я всхлипываю одномоментно с этим звуком, чтобы никто не слышал. Нора подходит к могиле первой, подцепляет горстку земли кожаными перчатками, будто не хочет испачкаться, и бросает ее. Земля падает, лепешками разбивается о светлую крышку. За ней – мужчина, он грузно и медленно присаживается на корточки, берет землю и бросает так же громко. Дождь не заглушает этих ударов, хотя беспощадно лупит по всему вокруг.
Гляжу на свои руки – грязные, в размазанной земле, – и подцепляю новую горстку, перед тем как подойти к яме. Осторожно заглядываю внутрь, будто боясь, что сейчас крышка откроется и он выйдет оттуда – такой же, как при жизни, с каштановыми волосами, задиристой острой улыбкой и хитрым прищуром.
– Покойся с миром.
Сглатываю комок разочарования, заставляю себя оторвать взгляд от светлого дерева и все-таки бросить землю – ее удар об крышку прозвучал жестким приговором. Отшагиваю, поскальзываюсь и почти падаю, но Бьерн ловит меня под мышки и оттаскивает от могилы.
– Покойся с миром, – говорят остальные, но я на них уже не смотрю. Пихаю грязные руки в карманы зимнего пальто, уже мокрого от непрекращающегося дождя. Бьерн помогает мне идти, у ворот кладбища ждет автобус, который отвезет нас обратно в академию. Не хочу туда возвращаться – смотреть на полки, некогда заставленные книгами целиком, на соседнюю незаправленную кровать с голым матрасом, на почти осиротевшую комнату, потерявшую жильца.
Дождь становится тише и тише, когда мы подходим к выходу с кладбища. Я останавливаюсь у небольшой протестантской церквушки, а Бьерн, будто читая мои мысли, протягивает мне металлическую зажигалку с откидывающейся крышкой и пачку сигарет. Медленно вытягиваю одну коричневую, дрожащими руками вставляю между губ и с трудом щелкаю колесиком зажигалки, но у меня никак не получается высечь огонь. Меня колотит, как в лихорадке, но я точно не болен – я дик, лишен рассудка, испуган, в душе искалечен, но настоящая болезнь не трогает меня. Я смотрю туда, где подходит к концу похоронная церемония, и мельком бросаю взгляд на ветвистые деревья, словно за ними кто-то стоит.
Тело обдает волной жара, когда даже издалека я вижу хитрый прищур и острую задиристую улыбку. Он смотрит на меня – ни на кого больше – и выглядит как живой, настоящий, только взгляд мертвый. Жар спадает, и его место занимает липкий паучий холод. Я роняю сигарету, она моментально тухнет в серой слякоти.
– Юстас, – бормочу, закрываю глаза, но, когда распахиваю их вновь, его уже нет.
Когда кто-то подкрадывается сзади, я резко дергаюсь. Сандре чуть не летит в грязный размокший снег, размахивая руками, но все-таки сохраняет баланс и удерживается на ногах. Несколько секунд он просто смотрит на меня, а потом возмущенно набирает в грудь побольше воздуха, но, так и не выразив негодование, выпускает его.
– Ты чего? – недоумевает он. – Обалдел?
– Нечего подкрадываться. – Я перевожу дыхание и прячу руки в карманы.
– Там автобус отъезжает. – Он вздыхает. – Только тебя ждут. Водитель уже злится, но Мадлен забалтывает его.
Мы бредем к выходу с кладбища, Сандре постоянно подталкивает меня в спину, когда я замедляюсь. Минивэн уже заведен, нас просили вернуться до темноты, а на линии горизонта уже сгущаются сумерки. В компании становится спокойнее, но я продолжаю жадно вглядываться в тени кладбища, пока машина не поворачивает, увозя нас в «Норне».
Тренировку, конечно, мы пропускаем.
Нас ждут «Тронхейм Викингс»[7], которые плетутся в конце турнирной таблицы. Они чудом попали в квалификационный этап, и у нас, действующих чемпионов студенческой лиги, вообще нет волнений, но Эдегар все равно сердится, что у нас срывается тренировка за тренировкой. Никто не может собраться в зале – все настолько ошеломлены смертью и похоронами, что редко выходят из комнат и заявляются разве что в столовую. Это я знаю по рассказам Сандре – он таскает мне ужин прямо в комнату вопреки запретам на то, что еду нельзя выносить из столовой.
В общий чат приходит сообщение от Эдегара:
«Завтра в одиннадцать утра жду вас в зале. Через три дня выездная игра».
Все ставят реакции, никто не отвечает, и я тоже тыкаю на поднятый вверх большой палец и отворачиваюсь к стене. Не могу думать о мячах, матчах и очках. Мы на вершине турнирной таблицы в квалификационном этапе, нам особо нечего бояться – «Тронхейм Викингс» ничего не смогут нам противопоставить.
Видение на кладбище не выходит у меня из головы. Могло ли мне
