Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I - Александр Савицкий
Мы, как и объяснял Гудвин, спокойненько подошли под звуки стрелкотни к нижнему дому и увидели действительно огромную воронку у нужного нам подвала. Я связался с пацанами по рации и доложил, что мы на месте. Они ответили, что выводят трехсотого и, как только мы стали продвигаться к следующему дому, а они к нам, по нам стали перекрестно работать несколько снайперов. Мы нырнули за крыльцо и стену крайнего к их подвалу дома, по которому щелкали пули.
— Аааа! — истошно заорал кто-то у подвала. — Ноги, сука! Ноги!
— В воронку запрыгивай, — крикнул я и, преодолев метра три расстояния, щучкой занырнул в нее, упав на дно ямы. В ту же секунду на меня сверху упало что-то тяжелое, и мы стали барахтаться, пытаясь разобраться, где чья нога и рука. Трехсотый орал мне в самое ухо и вносил дополнительную сумятицу в эту неразбериху. Стараясь не высовываться, чтобы не подставиться под снайпера, мы кое-как разлепились и, прижавшись вплотную друг к другу, пытались понять, что делать.
— Больно… — стонал мне в лицо боец с перекошенным лицом. — Нога…
Перевернувшись вверх тормашками, я осмотрел его рану, достал из подаренной аптечки турникет и стал перетягивать его.
— Тебя как зовут, брат?
— Толстый.
— Классно. С ногой у тебя все более-менее. Артерии серьезные не задеты, кости тоже. Успокойся, все сделаем нормально. Это ты тот, кому руки прострелило?
— Нет. Я тот, кто его выводил. Он там на открытке остался.
— Эй! Раненный в руки! Ты живой? — заорал я, продолжая перематывать Толстого.
— Да! — ответил он.
— Руки перемотаны?
— Да.
— Лежи, не шевелись. Мы тебя вытащим, как тут чуть успокоится движуха. Ты сколько весишь? — переключился я на Толстого, продолжая мотать его ногу.
— Сотку.
— А я — шестьдесят, — перевернувшись на спину, я запрокинул голову и закричал в безразличное луганское небо, по которому были разбросаны редкие рваные тучки; похожие на клочки серой грязной ваты: — Эй! Давайте сюда! Я его один не потяну…
— Не… — донеслось в ответ, — туда нереально проскочить. Ты нас хоть расстреляй. Снайпер нас там пощелкает, — ответил мне голос.
И как будто в подтверждение его слов я услышал два щелчка от снайперского выстрела.
— Слышал?
— Вот вы суки! — заорал я. — Я вылезу, вам коленки прострелю. Давайте сюда! — еще раз попытался надавить я.
Но их страх перед снайперами перебивал мои жалкие попытки напугать их. Мои угрозы были отсрочены. Я мог погибнуть и не смог бы привести их в исполнение. Я мог простить их. Да мало ли событий могло произойти за ближайшие полчаса? А страх перед снайперами, которые могли продырявить им головы в эту секунду, был осязаем на уровне каждого миллиметра их тел, прячущихся за стеной дома. Я практически уже отчаялся дождаться от них помощи, но наверху вдруг раздался шум, потом я услышал топот бегущих ног, и ко мне на голову упал таджик из моей группы, который прибыл только сегодня. Отдышавшись, он просипел:
— Я понесу. Я дома, в Таджикистане, воевал. Немного знаю медицину.
— Молодец, братан. Вот от кого, а от тебя не ожидал такой смелости… Как зовут тебя, брат?
— Эпик, позывной.
— Бери его за лямки и потащили.
Следом за ним, как в Теремок, к нам в воронку упал еще один боец из нашего взвода. Он был узловат, жилист и покрыт морщинами разной глубины, в которые забилась грязь. Этот портрет Мефистофеля довершала грязная, спутанная козлиная бородка.
— Здарова! Че-каво тут у вас? Давай, сейчас попрошу наших навалить в сторону Опытного, чтобы нам выскочить.
Он бодро вышел на связь, объяснил обстановку и попросил немного потушить снайперов. Пока наши хаотично стреляли в сторону Опытного, мы втроем кое-как тащили Толстого, который смотрел на нас глазами раненой лошади. Он молчал, но в его взгляде красноречиво читалось: «Не бросайте меня! Я хороший! Хоть и вешу так неприлично много».
Вжимаясь в грязь и мусор, мы почти дотащили его за стенку, как мне по касательной прилетела в каску пуля и сбила ее. Вторая пуля, издав противный звук «дзззынннь», врезалась в железный уголок, торчавший из земли и, разлетевшись, врезалась мне мелкими осколками в лицо. Я надел каску, и мы стали ждать, когда снайпера успокоятся. Несмотря на то, что Толстый под тяжестью своего веса расплющился, как пластилиновый мякиш на солнце, и цеплялся за каждую кочку, нам удалось затянуть его за крыльцо и передать этим двоим, которым я обещал прострелить ноги. Они быстро, не встречаясь со мной глазами, подхватили его и поволокли дальше. Таджика я отправил с ними, а сам решил попробовать вытащить второго трехсотого. Лицо пекло, но крови совсем не было. Осколки от пули были настолько микроскопическими, что, не создавая серьезной угрозы, вошли в мою кожу и потерялись там до той поры, пока иммунная система не поймет, что они являются инородными телами, и не попытается изгнать их из тела.
— Ну что, Че-каво? Нужно этого вытаскивать, который там с руками валяется.
— Да погоди ты, — он подвинулся к самому краю стены и вытащил из-за нее свою каску. — Видишь, не стреляют. Может, ушли?
— А может, и нет, — я тоже придвинулся ближе к краю и закричал: — Ты живой там, братан?
— Живой. Только теку, наверное.
— Ходить сам можешь? Ноги-то у тебя целые? — крикнул ему Мефистофель. — Нам просто к тебе бежать — это все равно, что к Богу на прием записаться. Может, доскачешь к нам? А тут мы уже тебя как новорожденного, на будьте любезны! А?
К моему удивлению, Мефистофелю удалось уговорить бойца выползти к нам самому. Я осмотрел простреленные руки и, убедившись, что перемотан он хорошо, повел его на «Колодец». Когда зашло солнце, от аптечки, подаренной мне Флиром, почти ничего не осталось. Но зато у меня были уже две другие, которые я взял у трехсотых.
— Интересно, что было бы с Толстым, если бы Флир не подарил мне свою аптечку? — чисто гипотетически спросил я вслух Гудвина, когда вернулся на точку.
— Сдох бы твой Толстый, — просто и реалистично констатировал факт Гудвин. — Что тут думать? Вытек бы и пиздец.
14. Миор. 1.0. Пулеметчик
После того, как мы познакомились в Клиновом со всеми нашими
