Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
– Ты уходишь?! – воскликнул я, словно это душа моя уходила прочь.
Он нагнулся, поцеловал меня сначала в правое плечо, затем – в левое плечо, затем – в глаза. Губы его оставили на мне соль. Он улыбнулся и сказал ласково и шутя:
– Не знаешь ли ты подвижника, который сорок лет искал Бога и все не мог найти? Мешал какой-то черный предмет, бывший между ним и Богом. Как-то поутру он увидел, что это была старая шуба, к которой он очень привык и никак не мог расстаться с нею. Он отбросил шубу, и тут же увидел перед собой Бога. Ты – моя старая шуба, дорогой товарищ. Прощай!
Мне стало страшно: последние слова его, казалось, доносились откуда-то совсем издали, с другого берега. Я вскочил, стал искать в темноте, но никого не было.
Эпилог
Возлюбленный мой праотец, целую руку твою, целую твое правое плечо, целую твое левое плечо. Окончена моя исповедь, вынеси же свой приговор. Я не стал рассказывать о мелочах будней, – всю таковую шелуху ты отбросил в бездну как мусор, и потому я тоже отбросил ее. Были великие и малые горести, были великие и малые радости, – жизнь то ранила, то ласкала меня, обычное притворство будней прошло мимо нас, и мы прошли мимо него, а потому не следует возвращаться назад и вытаскивать его из бездны. Мир ничего не потеряет от того, что познанные мной души останутся пребывать в забвении. Общение с современниками не оказало большого воздействия на мою жизнь, – из них любил я не многих: то ли потому, то не понимал их, то ли потому, что презирал их, а может быть, потому, что не привелось узнать многих из тех, кто были достойны любви. Однако и ненависти не питал я ни к кому, а если причинял людям зло, то сам того не желая. Мне хотелось избавить их от посредственности и рутины, и я толкал их вперед, не принимая во внимания их выносливости. Они были воробушками, я же хотел сделать их орлами, вот они и расшиблись. Только три великих усопших – великие сирены Христос, Будда и Ленин, сумели очаровать меня, и сызмала сидел я у их ног, слушая влекущее, исполненное любви пение. Всю жизнь я упорно пытался избавиться от всех этих сирен, не отрекаясь ни от одной из них, пытался соединить три разобщенных голоса в единую гармонию.
Я любил женщин и был удачлив: изумительные женщины встречались на пути моем. Мужчины никогда не сделали мне столько добра, не помогли мне в моей борьбе так, как эти женщины. И более всех – одна, последняя. Но я набрасываю на тело возлюбленной покровы, как набросили их некогда сыновья Ноя на захмелевшего отца. Мне нравился, – конечно же, и тебе тоже нравился, праотец, – миф наших предков об Эроте и Психее-Душе. Великому позору и опасности подвергнется тот, кто зажжет свет, рассеет мрак и узрит два тела в объятиях. Ты знал это, и потому сокрыл в божественном мраке любви свою возлюбленную подругу – Херониму де лас Куэвас, так же как и я мою Херониму. Благородная соратница, свежий источник в нашей безлюдной пустыне, утешение великое. «Не бойся ни бедности, ни наготы, лишь бы жена была хорошая!» А у нас были хорошие жены: твою звали Херонима, мою – Елена. О, как нам посчастливилось, праотец! Сколько раз, глядя на них, мы говорили мысленно: «Благословен час, когда мы появились на свет!»
Но женщины, даже самые любимые не заставили нас свернуть с нашего пути. Мы не пошли по их покрытой цветами дороге, но взяли их с собой. Нет, не мы взяли их, а они сами, благородные наши подруги, пришли по собственной воле, чтобы совершить вместе с нами восхождение.
Всю нашу жизнь гонялись мы только за одним образом – жестоким, кровожадным, непреклонным, – за сущностью. Сколько горечи пришлось испить нам и от людей и от богов, сколько слез, крови и пота пришлось пролить! Некий демон – демон или ангел? – не давал нам покоя в течение всей нашей жизни, но, наклонившись, льнул к нам сверху и шипел в ухо: «Тщетно! Тщетно! Тщетно!» Он думал лишить нас мужества, но мы вскидывали голову и, стиснув зубы, гнали его прочь. «Это нам и нужно! – отвечали мы. – Не ради платы трудимся мы, не нужно нам вознаграждение, – лишенные надежды, лишенные Рая, в совершенной пустыни ведем мы сражение!»
Много разных имен принимала эта сущность и, пока мы гнались за ней, меняла маски. Мы называли ее то высшей надеждой, то крайним отчаянием, то вершиной души человеческой, то миражем в пустыне, то голубой птицей, то свободой. Наконец, иногда она представлялась нам совершенным кругом, центр которого – сердце человеческое, а контуры – бессмертие, и тогда мы самовольно давали этому кругу тяжкое, отягощенное всеми надеждами и слезами Земли имя – Бог.
Внутри каждого цельного человека, в самой глубине его души находится некий таинственный центр, вокруг которого вращается все прочее. Это таинственное вращение сообщает единство нашим помыслам и действиям и помогает нам найти или же измыслить мировую гармонию. У одних это любовь, у других – жажда знания, еще у иных – доброта, красота, а то и стремление к золоту и власти, – все прочее получает оценку в зависимости от центральной страсти и подчиняется ей. Горе человеку, который не чувствует внутри себя некоего единственного абсолютного монарха, ибо жизнь такого человека, неуправляемая и бессвязная, рассеивается под дуновением любого ветра.
Для нас, праотец, таким центром, увлекающим в своем вращении весь зримый мир, стремясь вознести его на высший уровень мужества и ответственности, для нас таким центром стала борьба с Богом. С каким Богом? С дикой вершиной души человеческой, на которую мы непрестанно восходим и которая непрестанно содрогается и поднимается все выше. «Разве кто-нибудь борется с Богом?» – ехидно спросили меня однажды. «А с кем же еще можно бороться?» – ответил я. Действительно, – с кем же еще?
Вот почему вся наша жизнь, праотец, была восхождением. Восхождением, низвержением и одиночеством. Мы начинали, имея множество соратников и множество идей – целую свиту. Но пока мы восходили, а вершина все перемещалась, удаляясь от нас, соратники, идеи и надежды покидали нас, выбившись из сил, потому как не желали, не могли подняться выше, и мы оставались в одиночестве, прикипев
