Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
И вот еще что: три создания Божьих всегда очаровывали меня, вызывая чувство некоего мистического единства с ними, всегда представляясь мне символами, выражающими движение души моей: гусеница, становящаяся бабочкой; летучая рыбка, рвущаяся из вод, стремясь преодолеть собственную природу; и шелкопряд, создающий шелк из утробы своей. Невозможно передать восторг, охвативший меня, когда я впервые увидел найденные в микенских захоронениях золотые весы, на одной чаше которых была выгравирована гусеница, а на другой бабочка – символы, несомненно, заимствованные с Крита. Стремление гусеницы превратиться в бабочку всегда было для меня самым настоятельным и вместе с тем самым закономерным долгом и червя и человека. Пусть Бог создал тебя червем, ты же через борьбу стань бабочкой!
Подобную радость и волнение испытал я, увидав на кносских фресках летучую рыбку, которая, расправив крылья, взмывает ввысь из вод морских. Я почувствовал свое тождество с древнейшими предками моими: по прошествии тысячелетий я хранил им верность, следуя по их следам и претворяя критскую землю в крылья.
Как-то в сельской часовне на одном из греческих островов я увидал, – а может быть, мне приснилось, что увидал? – икону Богородицы. Верующие подобрали ей раму из терний и разбросали поверх куколки шелкопряда: куколки раскрылись, и оттуда появились крохотные чудотворные червячки, которых ежедневно кормили листьями шелковицы… В тот день, когда я увидал икону, черви исполнили свой долг: они перевоплотили листья шелковицы в шелк, и Богородица оказалась в обрамлении белоснежных коконов. «О, если бы остаться здесь, рядом с ней до весны! – подумал я. – Если бы увидеть, как коконы раскроются, и Матерь Божия окажется в окружении белоснежных мохнатых бабочек с совсем крохотными блестящими глазками – душ, как называют их в народе!»…
Верующий христианин сказал бы: «Увиденное тобою не было сном: это были не черви, это были мы – люди. Исполнив наш долг на земле, мы сойдем в могилу и выйдем оттуда душами, чтобы вечно порхать вокруг Матери Божией. Бог дал нам глаза, чтобы мы видели, и послал червя, указуя путь. При виде святых пророческих символов трепет охватывает сердца наши, но мы не дерзаем пойти дальше, уверовать и обратить нашу надежду в уверенность».
Мир в тот день сиял и был укутан дымкой. Ночью разразилась сильная буря, пересохшая земля приняла в себя воды небесные и покрылась росой, и когда утром я выглянул в окно, свежевымытое небо сверкало, раскаленное солнцем добела, а земля и море благоухали. Словно ком земли, была свежа и грудь моя, словно она тоже была пересохшей землей, принявшей в себя целиком ночную бурю. Я почувствовал такой прилив радости, что в тот день не мог, склонившись над бумагой, творить семнадцатисложный мир, – я распахнул дверь и вышел из дому.
Август месяц – самый щедрый и любимый, замечательный хозяин, несущий в охапках медом налитые плоды, обходящий баштаны и виноградники, вымазанный винным жмыхом, с двойным подбородком и трехскладчатым брюхом, с поднятым хвостом – святой Сатир, – да будет он благословен! – ликующий и вечно собирающий урожай в винограднике своем – Греции.
Таковы здешние, истинно наши бессмертные боги. Да и разве могли под этим солнцем, у этого моря, среди этих гор родиться и преуспеть другие боги – без брюха, без веселья, без виноградных венков вкруг чела? Разве могли сыны и дочери Эллады уверовать в рай, отличный от этого рая земного?
Я вошел в виноградники. Девушки, плотно закутав лица от палящего солнца белыми платками, собирали виноград. Заслышав шаги, они оборачивались, и уже не было видно ничего, кроме пары больших черных-пречерных глаз, лукаво блестевших на солнце: только мужчины и были там, в этих глазах.
Я предоставил телу свободу двигаться, куда ему заблагорассудится, радуясь, что не я веду его, а оно меня: я доверился телу. В свете Греции тело – не слепая, необработанная материя: оно исполнено души, благодаря которой и само светится, оно достойно само по себе, без вмешательства разума, если только ему предоставить свободу, принять решение и найти верный путь. Душа же опять-таки не является незримым образом или воздухом: и она взяла достаточно от осязаемости и теплоты тела, и вкушает мир почти с плотским наслаждением, словно обладая устами, ноздрями и руками, дабы ласкать его. Очень часто человек оказывается бессилен сохранить свою человечность полностью и безобразно кромсает себя, стремясь избавиться либо от души, либо от тела, потому как наслаждаться и тем и другим оказывается слишком тяжело. Но здесь, в Греции оба эти милые вечные элементы могут сочетаться друг с другом: душа брать от тела, а тело – от души. Они могут жить в любви друг с другом, а человек на божественной земле Греции может жить и действовать, сохраняя свою цельность.
Источник у дороги. Я остановился. Медная кружка весела на цепочке. Хотелось пить. Вода освежила все тело мое своей прохладой, доходящей до самых костей. На минуту я задержался у масличного дерева. Цикады, которые звенели, прильнув крохотными тельцами к стволу, умолкли, испугавшись цикады столь огромных размеров. Мимо прошли два крестьянина с осликами, гружеными виноградом. Приложив руку к груди, они поздоровались: «Многая лета!» Мелкие веточки винограда запутались в их бородах, вся дорога благоухала суслом. Над выбеленной известью оградой напротив поднимались черные кресты и кипарисы: тихий уголок, где спят мертвые. Среди них покоится и мой отец. Я сорвал лист маслины, взял его в зубы, прикусил несколько раз и почувствовал горечь во рту.
Выйдя из-под тени маслины, я снова пустился в путь, ускорив шаг, и увидел, куда вело меня тело, – к древнейшим предкам моим с большими миндалевидными глазами, с полными сладострастными губами, с тонкой, как перстень, талией и сейчас, как и тысячи лет назад, игравшим с многомощным богом – Быком.
Думаю, что самый искренний и глубокий благоговейный трепет человек ощущает, ступая по земле, в которой лежат предки – его корни. Ты – тоже побег от этих корней, а стопы твои, касаясь земли, стремятся соединиться с великими бессмертными корнями усопших, и резкий запах земли и ромашки наполняет твое существо чувством свободной покорности вечным законам и спокойствием. А если в душе твоей не созрел еще сладостный плод смерти, если ты негодуешь, бунтуешь, не
