Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Смотри-ка, это сенатор Стаций! — услышал он чей-то возглас за спиной. — Я едва узнал его в этом капюшоне…
Притворившись глухим, патриций поспешил к храму Сатурна, где надеялся найти укрытие в галерее, если успеет свернуть на кливиус Капитолино.
Краем глаза он приметил группу клиентов, которые преследовали его, можно сказать, по пятам, и с каждым шагом их прибывало, так что теперь его уже упрямо нагоняла небольшая толпа. Видя, что дело плохо, сенатор ловким приёмом срезал путь на Рупе Тарпеа и взбежал по лестнице «Сто ступеней».
— О милостивый Гермес, мы потеряли его! — услышал он чей-то огорчённый возглас.
— Но ведь он только что был тут! Мне так нужно было выпросить у него один пустячок…
— И не говори! Я уже несколько месяцев ищу его, чтобы вручить прошение…
Спрятавшись за пинией на выступе скалы, Аврелий затаил дыхание: если его увидят в такой позе, мало что останется от его сенаторского величия и репутации щедрого человека, какой он всегда славился.
— Бесполезно, он убежал! — обозлился раздосадованный сыщик. Один за другим прекратили преследование и остальные.
Когда же скрылся последний из них, Аврелий осторожно вышел из своего укрытия и спустился к театру Марцелла.
Там, между мраморными колоннами храма Аполлона Целителя и портиком Октавии, должны были находиться классы Арриания.
Выйдя из-под большой арки, Аврелий увидел орущую под ритмичные удары медников толпу и в ней группу учащихся, которые усиливали всеобщий гвалт и шум, громко декламируя стихи известного поэта.
Расположившись у портика в довольно неудобных позах, ученики иногда умолкали, склонившись над своими навощёнными дощечками, которые заменяли им дорогостоящий папирус, и что-то записывали на них стилусом.
Грамматик[37] диктовал им с кафедры стих за стихом, а учащиеся старались запомнить их или с трудом записать на дощечки под строгим взглядом учителя.
— «Не изведаешь наслаждений и даров Венеры?» — услышал Аврелий, и ему почудилось, будто он увидел впереди служителей Кибелы, направлявших на себя священный кинжал, чтобы навсегда отказаться от любви и потомства.
— О каком стихе идёт речь, бездельники? — прогремел строгий грамматик, глядя на учеников, униженно опустивших головы. — Невежды, глупцы, неучи, не знаете «Энеиду»! Книга четвёртая, стих тридцать два.
— Тридцать три, — невольно поправил Аврелий, и все глаза обратились к нему. Грамматик метнул на него убийственный взгляд и открыл было рот, чтобы возмутиться.
— Это верно, смотрите сюда! — воскликнул один ученик, показывая свиток со стихами Вир-гилия, и все ребята рассмеялись. Старик злобно посмотрел на Аврелия и закричал, тщетно пытаясь восстановить порядок.
Воспользовавшись сумятицей, Аврелий удалился и стал искать Панеция. Он думал найти его возле лавок, приспособленных под школьные классы.
Многие дети обоего пола сидели всё утро в этих каморках, поскольку родители из-за непогоды попросили Арриания вести занятия с самыми маленькими детьми в помещении, а не на открытом воздухе.
Сенатор не без труда протиснулся сквозь толпу лохматых детишек в претекстах и разноцветных лентах, с буллами[38] на шее, но сколько ни осматривался, так и не смог нигде найти эфесянина.
— Не могу заплатить тебе больше, Мар-ций, — услышал он в этот момент. — Твои методы допотопны, они давно устарели, и четыре года, чтобы обучить детей письму, это слишком много.
Узнав голос Оттавия, жениха покойной Лучил — лы, любопытный патриций незаметно приблизился к нему.
— Я работаю почти задаром, лишь бы не умереть с голоду. Любой ремесленник зарабатывает больше меня! — в гневе закричал нотариус[39]. — Если бы мог начать всё сначала, то предпочёл бы варить свинцовые трубы, как мой отец, вместо того чтобы терять время на учёбу!
— А я что должен сказать? — эхом отозвался калькулятор[40], размахивая счётами. — Спустя двадцать лет преподавания обнаруживаю теперь, что глубоко ошибся, когда выбрал профессию!
Оттавий, не обращая внимания на протесты, раздавал указания направо и налево тоном человека, который ожидает, что его распоряжения будут немедленно исполнены. Однако он не учёл укоренившуюся косность своих подчинённых…
— Повесили таблички с алфавитом? — громко вопрошал молодой человек. — Все должны быть на виду, более того, наверное, лучше прикрепить их к тогам детей, чтобы они учились складывать слова на ходу…
— Оттавий, что это ты ещё придумал? — с волнением прервал его учитель. — Ты в самом деле хочешь, чтобы мы обучали их греческой грамматике на латыни?
— Да, Бибеций. Здесь лишь у немногих детей была дома кормилица-гречанка, и если вести урок на языке, которого они не знают, они ничего не поймут.
— Но, но… это неслыханно! — запричитал строгий грамматик.
Патриций улыбнулся. «Да, Помпония не ошиблась, предположив, будто Оттавий хочет руководить школой совершенно новыми способами. И, похоже, ему предстоит немало хлопот», — подумал он, наблюдая за преподавателями. Их лица явно говорили о намерении противостоять любому новшеству.
— Вижу, ты полон оригинальных идей, — заметил Аврелий, выходя из укрытия. — Теперь остаётся только обрести достаточно власти, чтобы утвердить их, — добавил он не без насмешки.
— Сенатор, поверь, мне действительно нужна эта власть, — со вздохом ответил молодой человек. — Мы живём в эпоху расцвета империи, а наша школа осталась во временах Пунических войн — всё те же повторяющиеся методы, всё те же авторы, которых нужно учить наизусть, старый Энний, тот же Андроник… Мне пришлось воевать даже за то, чтобы ввести в программу Вергилия. Слишком современный, возражали они мне! Да, мне предстоит большая работа…
Тут какой-то тощий невысокий человечек с неприятным лицом встрял между ними и с волнением произнёс:
— Уважаемый учитель, мой долг сообщить тебе, что один ученик, некий Манлий, вот уже несколько дней не приходит в школу. С Панеци-ем я ещё не говорил. Его нисколько не беспокоит отсутствие учеников на занятиях, он… — человек явно хотел заручиться благоволением будущего хозяина.
— Наверное, он заболел, Тертуллий, — ответил Оттавий.
— Да нет, уважаемый учитель. Вчера я проходил мимо рынка, и он бросил в меня кипарисовую шишку! Прошу разрешения как следует применить ферулу чтобы вразумить этого негодника! — И он помахал в воздухе тростью, которой наказывали неисправимых учеников.
— Будь осторожен. Чтобы дети исправлялись, их можно унизить, но нельзя доставлять им физическую боль, — ответил Оттавий.
— Тертуллий отличный литератор[41], но слишком строгий, — сказал он потом Аврелию, как бы извиняясь. — Мы с ним думаем по-разному. Я лично вовсе не убеждён, что непременно нужно страдать, если хочешь чему-то научиться. Более того, я считаю, что в тепле и без палки дети лучше занимаются. Уж я-то знаю
