Король на краю света - Артур Филлипс

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 73

быть полезным, несмотря на опасную болезнь. То, что барон не присутствовал на этом обсуждении, немного смутило Тэтчера, пока он не опознал церемонию — в точности то же самое совершили с ним несколько месяцев назад, хотя он не был достаточно сведущим, чтобы расслышать в ее словах сопутствующую потерю земли, богатства, патентов и привилегий, которую взгромоздили на его пациента под видом медицинской помощи, и он не знал, какие преступления совершил барон — связаны ли они с верой, со словом изреченным или просто с шуткой.

— И поскольку вы были так мудры, ухаживая за ним все эти месяцы, доктор Тэтчер, и мы хотим показать нашу любовь к нему и благодарность, мы даруем ему еще одно благословение от нас — так что, если ему понадобится ваша мудрость…

Так случилось, что Мэтью Тэтчер, которому никогда по-настоящему не доверяли при дворе Елизаветы, несмотря на защитный стратегический шаг, коим стало обращение в христианскую веру, во второй раз за четыре месяца превратился из человека в подарок. В первом случае его попросили отказаться от своего имени и религии, своей семьи и дома, а во втором — лишь от надежды на то, что каким-то образом, оставаясь в непосредственной близости от королевы и покорно сменив веру сообразно чужим ожиданиям, он может когда-нибудь, скоро, вернуться в Константинополь, прощенный, избежавший опасности и даже удостоенный почестей за свою безропотную службу султану (про обращение в христианство, конечно, он никогда никому не расскажет).

Но нет: большая часть этой надежды жестоким образом вырезали, и он двинулся на север. Он смотрел, как Уайтхолл, а затем Лондон исчезают позади, ощущая тоску женщины, которая, потеряв ребенка, проклинает Бога еще громче, когда затем теряет еще и свою кошку.

Подарок был доставлен в местечко под названием Камберленд; нежеланный дар ненадежному дворянину. Мэтью Тэтчер стал непостижимым иноземцем в маленьком доме, все еще окутанный миазмами подозрения, не только из-за неправильного поклонения их божеству (в чем его подозревали в Лондоне), но еще из-за того, что он явно был шпионом ненавистной королевы, которая тираническим образом лишила барона Морсби городского дома на Темзе и прибыльной лицензии на импорт определенного сорта сладкого вина и сослала неугодного подданого в его единственное оставшееся поместье, Морсби-Холл, небольшой дом среди озер и ручьев, как будто готовый рухнуть прямо в Ирландское море. Мэтью Тэтчер был ежедневным свидетелем слабости униженного лорда, той самой слабости, которую королева использовала, чтобы уничтожить припадочного бедолагу.

И вот так Мэтью Тэтчер был отброшен еще дальше от дома, вглубь затянутого туманом острова. Обитатели поместья и селяне были еще сильнее, чем лондонские придворные, напуганы его акцентом и репутацией, которая появилась либо намного раньше него, либо очень скоро после него.

Крещение в Лондоне стало необходимостью. Следует признать, ему не приставили меч к горлу и, к счастью, ничего не требовали до тех пор, пока все потенциальные свидетели-турки не вернулись в Константинополь, но это было нужно сделать, если он хотел обитать при дворе Елизаветы, где еще оставались надежды на возвращение. Теперь, изгнанный из Лондона даже будучи христианином, он чувствовал, как умирают надежды и растет отчаяние, а его христианский наряд тяготил куда сильнее.

В течение многих месяцев доктор из Константинополя пытался запомнить и тайно сохранить в себе Махмуда Эззедина, изображая англичанина-христианина Мэтью Тэтчера при посторонних, в той мере и с той частотой, какие требовались. Как бы ни сложились обстоятельства, он не станет им перечить, но не превратится в вероотступника, даже если судьбе будет угодно сделать так, что он никогда не покинет этот сырой и серый край, куда его забросили, эту сцену, на которой придется выступать вечно, эту земную преисподнюю, похожую на потусторонний мир, где, по мнению христиан, добродетельные язычники обитали бок о бок с нерожденными младенцами{54}.

Он по-прежнему мог молиться Аллаху, когда оставался один. Запирал дверь в комнатку, прикрывал замочную скважину, вставал в углу — так, чтобы кровать была между ним и дверью, — прижимался к стене, прячась от того, кто мог заглянуть в единственное окно. Там он умудрялся вставать и преклонять колени, кланяться и вновь выпрямляться, скрещивать руки и касаться пола. Прошло много месяцев, прежде чем он забросил попытки делать это пять раз в день, и еще немного месяцев, прежде чем два раза не начали казаться достаточным выражением преданности истинной вере, а через много лет он с трудом вспоминал нужные слова или, что еще хуже, совсем не мог их вспомнить, и отсутствие слов представлялось чем-то непримечательным, строки молитвы пересекались и повторялись, день за днем проходили без того, чтобы он обратился к Богу, назвав Его истинным именем.

Пока умирала надежда, воспоминания продолжали терзать, и поэтому он приступил к поэтапному забвению. Он мог ходить по коридорам своего дома в Константинополе, но при этом не сводил глаз с потолка, ничего и никого не замечая. Он мог сидеть во дворе или на холме над морем и позволять себе вдыхать запах воздуха или лимонного дерева, но целенаправленно оставался в одиночестве.

Он ценой немалых усилий применял защитную забывчивость даже во сне, пробуждаясь от приятнейших видений, ведь они были уловками, заставляющими стремиться к тому, что Бог сделал недостижимым.

Даже месяцами не видя снов о доме, он испытывал потрясение, вспоминая давние сны; их тоже нужно было как-то забыть — эти воспоминания о воспоминаниях, абсурдные, но оттого не менее болезненные. Он помнил свои ощущения, когда просыпался, обуреваемый сильными чувствами: чувствовал запах от волос жены, чувствовал тепло камня утром под босыми ногами, прямо у порога. Долгое время он просыпался от грез внезапно, как будто его сбрасывали с небес, как будто вознесли в рай только для того, чтобы столкнуть со скалы. Во сне он приближался к Константинополю с огромной скоростью, пересекал море, проносился мимо французских кораблей и пиратских судов, летел, как птица или мысль, и волны поднимались от его ног, когда они рассекали водную гладь, точно плавник морской свиньи, если бы это создание могло плыть над водой с той же грацией, что под нею. Он подлетал к берегу Босфора, но его отбрасывало назад, как будто там стояла невидимая стена, за которой жена и ребенок не слышали его криков.

Старому барону Морсби перевалило за пятьдесят. Более одного раза в неделю господина хватали челюсти рока и трепали, как треплет пойманного кролика миниатюрный бигль, протыкая зубами мех, кожу, кровеносные сосуды, мышцы — до самой кости. В памяти барона зияли дыры, теперь они поглощали не только сам припадок,

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 73