Домовёнок Кузька - Татьяна Ивановна Александрова
– Всяк в своём лесу живёт, – объяснил зеленохвостик. – Мои братья Еловик и Сосновик – в еловом и сосновом. А ты небось в берёзовой роще? Ты же белый, толстый, как берёзовый пень!
– Сам ты пень! – обиделся Кузька.
Лесной житель засмеялся и очутился рядом с домовёнком:
– Гляди-ка! Разве я похож на пень?
И правда, он был похож на сучок, поросший зелёным мхом. Только этот сучок прыгал и разговаривал.
– А ты не знаешь, – спросил Кузька, – где тут у вас неподалёку маленькая деревня у небольшой речки, все избы хороши, моя лучше всех?
– А что такое «деревня»? Что такое «изба»? – заинтересовался незнакомец.
Дождь в лесу
Домовёнок начал объяснять, но тут крупная дождевая капля стукнула его по носу. Чёрная туча накрыла лес. Кузька схватил сундучок, прятавшийся в траве, и бегом под высоченную ель. Лил дождь, а Кузька сидел на сухой хвое, будто на половике. Наверное, с тех пор, как эта ель была маленькой пушистой ёлочкой, ни одна капля не упала на землю возле её ствола.
Ветки раздвинулись, и мокрая зелёная мордочка заглянула будто в окошко:
– Ты чего спрятался? А ты кто?
– Домовой, – ответил Кузька.
– Домовых не бывает! Про них только сказки есть, – сказал лесной житель. – Чего пугаешь?
Кузька не стал спорить. Люди и то боятся домовых. А зеленохвостик подавно испугается – и поминай как звали. И поминать-то будет некого.
– А ты кто? Здешняя неведомая зверушка?
– А вот и нет! Не угадал! Ещё угадывай!
Кузька ответил, что всю жизнь будет думать и не угадает.
– Всю-всю жизнь? – восхитился незнакомец. – И не угадаешь? Лесовик я, леший, вот кто. И зовут меня Лешик. Мне уже пять веков. А моему дедушке Диадоху сто веков!
«Из огня да в полымя», – подумал Кузька и со страху забился под ель как можно глубже:
– Врёшеньки-врёшь! У леших клыки до самого носа торчат, язык во рту не умещается, наружу высунут, и живот на сторону мешком висит. Не похож ты на них. Нечего зря на себя наговаривать!
– Ты перепутал! Это про домовых рассказывают, что у них язык наружу и живот мешком.
Кузька онемел от такого нахальства, а Лешик продолжал:
– Мой папа выше этой ёлки! Он в Обгорелый лес ушёл. Лет на пять или на пятьдесят, как управится. Дедушка говорит, там давно хорошего хозяина не было. А без хозяина лес – сирота: сушь да глушь. Хозяин хорош – и лес пригож. Хозяин шагнёт и дело найдёт. Мы с дедом тут хозяева.
– А правда твой дед, старый Леший, – лихой злодей? Зря народ пугает, в болоте топит, на деревья забрасывает. Детей крадёт, коров угоняет. А рявкнет – уши не успеешь загородить и оглохнешь!
Сказал Кузька всё, что знал про леших, и самому стало страшно. Схватил сундучок – и под дождь, мимо куста Растрёпыша, мимо Рыжки и Трясушки, мимо Кривобоконькой и Сиволапки. Скорей в маленькую деревню у небольшой речки, в лучшую избу, где так уютно, когда за окнами непогода. Сколько раз Кузька пел обидные дразнилки дождю, показывал ему язык из-под печки. И вот ливень настиг домовёнка в чужом страшном лесу.
– Не уйдёшь! Улюлю! – заревел поток, потащил, закрутил Кузьку, как щепку, пока рубаха не зацепилась за куст. Хорошо, рубаха крепкая, держит своего хозяина.
Но и печальному и страшному бывает конец. Перестал дождь. Улетел ветер. Капают капли с веток. Шлёпают лягушки по лужам. Им хорошо. Они знают, куда прыгать. А Кузька так и будет висеть тут, как мокрый лист, потом – как сухой, потом осыплется и замёрзнет под снегом.
– А, вот ты где! Что ты тут делаешь? – Возле куста, рот до ушей, стоял Лешик. – Или ты правда домовой, ежели моего дедушку не знаешь?
И Кузька, болтаясь на кусту, услышал, что дедушка у Лешика добрый, разумный, красивый, зайчиков пасёт, птиц бережёт, деревья растит.
– А не знает ли твой дед маленькую деревню у небольшой речки? – стуча зубами, поинтересовался Кузька.
– Дедушка Диадох всё знает! – ответил Лешик. – Побежали к нему! Куст Колючие лапки! Отпусти моего друга!
Куст зашелестел и ещё крепче обхватил домовёнка.
– Говоришь, спас его? Поток тащил его в Бездонный овраг? Какой ты хороший, куст Колючие лапки! Спасибо тебе!
Ветки отпустили Кузьку.
– Поклонись кусту, – шепнул Лешик. – Он это любит.
Пришлось кланяться кусту. А потом и куст Колючие лапки долго махал вслед друзьям всеми своими листьями и колючками.
Берлога
Маленький домовёнок вслед за маленьким лешонком выскочил на большую поляну. Посреди – бугор, на бугре – сосна, красная, как огонь в печи. Большой корявый пень под сосной качнулся, приподнялся. Под ним открылась дыра. Из дыры, упираясь в землю корнями, полез ещё один корявый пень. Кузька наутёк от такого ужаса.
– Постой, сынок, погоди чуток! – добрым голосом крикнул ему пень. – И ты, Лиса, постой!
Пень шагнул к кустам и вытащил из них рыжую Лису. Тут Кузька разглядел, что у пня не корни, а руки и ноги.
– Ты смотри, зайчишек молоденьких не лови. Они у меня все на счету, – сказал живой пень, держа в руках Лису. – Вот разведётся у нас побольше зайцев, тогда и гоняйся за лопоухими.
Пень погрозил Лисе пальцем и поставил на землю. Морда у Лисы была такая, будто она сама только что держала кого-то поперёк живота, учила уму-разуму. Быстро оглядев Кузьку, Лиса гордо ушла в кусты.
Так вот какой дедушка Диадох! Руки-ноги похожи на корни, волосы – на сухую траву, борода – на мох, а глаза – как ясное небо.
– А это кто же? На кого похожий? – спросил дед Диадох, разглядывая Кузьку. – Для медвежонка слишком голый. Для лягушонка слишком лохматый. Водяной посуху не ходит. На кикимору не очень похож. И весь трясётся. Уж не родня ли ты нашей осине?
Кузька так стучал зубами, что дятлы на стук откликались.
– Да он озяб! – Дед схватил домовёнка, утащил его под пень, в чёрную нору, и опустил во что-то шуршащее, мягкое, тёплое.
Когда глаза привыкли к темноте, Кузька разобрал, что сидит в коробе с сухими листьями.
– Сколько живу на свете, – удивлялся дед, – таких лешонков не видал.
– Он не лешонок, дедушка. Он – домовёнок.
– A-а. То-то, гляжу, больно дикий. Из роду домовых, говоришь? Слыхать слыхал, видать не видал. Это растёт на тебе или как? – тронул он Кузькину одежду,
